Дочь Волдеморта
Шрифт:
К этому документу был скрепкой прикреплен еще один: «Прибывшие днем 30 числа из Санкт–Петербурга следователи Ева и Герман Измайловы провели допрос задержанного 30 числа Петра Марина, содержавшегося в больничной комнате участка (на втором этаже). В ходе следствия задержанному удалось вспомнить некоторые аспекты своего преступления, и он в отчаянии выбросился в окно, угодив на заостренные доски деревянного забора внизу, и скончался на месте».
«6 июня Панкрат Уткин, 57 лет, сторож, вернувшись с ночной смены, без какого-либо известного повода умертвил посредством топора свою супругу Аделаиду Тихоновну Уткину и пятерых детей: Татьяну (13 лет), Виктора (12 лет), Григория (6 лет) и близнецов Ангелину и Веронику (2 года). После совершения этого страшного злодеяния Панкрат Уткин повесился
Последняя из наиболее примечательных бумаг, казалось, имела мало связи со всеми остальными. Косым, неровным почерком на пожелтевшем листе несколько странной бумаги, значилось следующее: «Третьего марта в окрестностях Святониколаевского монастыря (Карельская республика) наблюдалась некоторая сейсмическая активность, не свойственная этому краю. В результате небольшого землетрясения произошел обвал в монастырских подвалах. Через два дня после начала разбора завалов был обнаружен проход в неведомый склеп, где содержались останки неизвестного. По наведенным согласно указаниям отца настоятеля справкам было установлено, что это, вероятно, останки пропавшего без вести в 1693 году владельца помещения монастыря на тот период времени графа Сергея Кривостанова. Под этим именем останки были перезахоронены на монастырском кладбище 16 марта сего года». Бумага покоилась на вовсе невесть как сюда попавшей полулегендарной истории этого самого графа Сержа, написанной в неком древнем рукописном фолианте, заложенном на необходимой странице изображением Божьей Матери. Семнадцать страниц фолианта, посвященные графу Сержу, сводятся примерно к следующему: в конце XVII столетия в замке, ныне представляющим собой Святониколаевский монастырь, жил богатый и жестокий самодур граф Сержио Кривостанов. Поговаривали, что он — колдун. Граф ни с кем не общался, редко выезжал из своего уединенного замка и был едва ли более мягок со своими крепостными, чем будет через сотню лет печально известная Салтычиха. Немало крестьян было забито до смерти на конюшнях, немало покалечено. Не сладко жилось и молодым девушкам, находившимся в подчинении жестокого барина. В 1693 году разразилась трагедия. После нее стало известно, что еще шесть лет назад граф совратил свою девятилетнюю тогда дочь Ребекку, а его жена отравилась, когда об этом узнала. Через два года девочка уехала за границу учиться и возвратилась, как было известно, в год трагедии. Как потом показывала дворня, девочка сильно повздорила с отцом, и слуг разбудили страшный грохот и необъяснимый свет в покоях графа. Неизвестно, что происходило там всю ночь — но наутро граф бесследно исчез. Перепуганная дворня и поднявшееся восстанием село обвинили шестнадцатилетнюю Ребекку в ведьмовстве и жестоко с ней расправились. Император Петр Первый заставил крепостных графа люто поплатиться за эти волнения, большинство из них были казнены. Опустевший замок передали под монастырь, тело графа так и не было обнаружено.
…Еще множество бумаг и записок валялось на столе усталой молодой женщины. Здесь были схемы и заметки, ксероксные копии и записи, сделанные на странной желтоватой бумаге.
Внезапно казавшаяся сосредоточенной женщина оторвалась от всего этого бедлама, перестала писать и прислушалась. За окном послышались конский топот и возня. Потом кто-то постучал в низкое окошко, и скрипнула беспечно незапертая дверь.
Женщина устремила усталый и удивленный взгляд на вошедшего. Некрасивый парень лет двадцати трех, в синем жилетном костюме, запыхавшийся и взволнованный, смотрел на нее извиняющимся и виноватым взглядом.
— Доброй ночи, Ева Бенедиктовна, — поздоровался он. — Вы простите, я поздно. Я бы вас не тревожил, да вы велели сразу сообщать, если что стрясется.
— Что такое, Лёша? — отложила ручку женщина.
— Беда, Ева Бенедиктовна. В Святониколаевском. Двойное убийство!
— Подробнее? — сощурилась та в ответ, окончательно откладывая свою писанину и внимательно глядя на парня.
— Часа четыре назад, — начал он, — обнаружили два трупа. Монах Алексий с размозженным камнем черепом и Машка… Э… то
— Почему вы мне раньше не сообщили? — строго спросила женщина, вставая.
— П–простите, Ева Бенедиктовна. За нами из монастыря послали, мы с Дмитрием Сергеевичем — сразу туда, — начал оправдываться парень. — А этот, петрозаводский, с помощником туда еще раньше нас как-то поспели. Стали мы осматривать — девка поуродована — страсть! Тут я и говорю — надо, мол, вам сообщить. А этот, петрозаводской следователь — мол: всё равно не поедет она, а муж ее, говорит, еще днем вчера куда-то укатил; сама ж она точно ночью не полезет в такие дебри. Дороги, мол, дождем размыло — до монастыря только верхом — а куда ей верхом? Утром, говорит, сообщим — некогда ездить. А я час там потолкался, помогал — а потом и говорю Дмитрию Сергеевичу, мол, нехорошо выходит — надо Еве Бенедиктовне сообщить. Он меня и отправил к вам потихонечку. Так я во весь опор. Артемиду вон загнал — вся в мыле.
— Спасибо, Лёша, — ласково улыбнулась ему усталая женщина, и парень залился краской. Она же тем временем быстро взяла со стола несколько листков, что-то вынула из выдвижного ящика стола и всё это бросила в висевшую на стуле сумочку. Потом достала оттуда помаду и подвела губы. Парень смотрел на нее ошеломленно.
— Ева Бенедиктовна, что это вы делать собрались? — осторожно пробормотал он.
— Как что, в монастырь ехать.
— Да как же! Ночь на дворе, дороги размыты — на машине не проедешь! А куда вам, на лошади-то!
— Это, Лёш, уже не твоя забота, — заметила женщина, вешая на плечо сумку и поглаживая левой рукой несколько округлый живот. — У меня не такой большой срок, чтобы пренебрегать делом, ради которого я сюда приехала. Иначе зачем мне было приезжать?
— Но, Ева Бенедиктовна, — закапризничал парень, — ночь, верхом! Там от дорог ничего не осталось — каша одна. Вам отдыхать нужно, и этот Бурлаков рассердится.
— Ничего твой Бурлаков не рассердится, я сама на него рассержусь. Ишь что придумал — завтра сообщим, всё равно не поедет… Я ему устрою. Ты мне, Лёшка, можешь свою Артемиду одолжить?
— Да она выдохлась совсем, Ева Бенедиктовна! И так не надо вам ехать, а уж на загнанной кобыле… Свалится посреди леса — и кукуй там потом.
— Ничего, — как-то странно улыбнулась женщина, — ничего с ней не станется, и не заметит, как на месте окажется. Нельзя мне без коня туда — что люди подумают?
— А как же без коня? Вы берите, мне для вас ничего не жалко, — покраснел парень. — Только, может, я вам свежую лошадку найду?
— Ты себе свежую найди и в монастырь.
— Да я бы и на Артемиде…
— Сам сказал, загнал кобылку. Подыщи себе хорошего коня.
— Так как же, вы же…
— Всё, Лёшка, хватит трепаться. Твою лошадь не обижу. Давай, ищи себе зверя и догоняй меня в обители.
* * *
— Старший инспектор по особо важным делам управления уголовного розыска УВД Ленинградской области Ева Измайлова. Почему на месте преступления производятся работы без моего ведома?
Представитель закона от области, старый грузный следователь Алексей Семенович Бурлаков, выглядел раздосадованным.
— Да кто же думал, что вы сюда ночью поедете! — почти с упреком ответил он. — В вашем-то положении, да верхом! Как вы вообще узнали? Это Лёшка–сорванец? Да он же только–только умчался!
— Вы не о моей мобильности горюйте, а о своих действиях, — отрезала женщина. — Вы получили четкие инструкции: в случае чрезвычайных событий немедленно сообщать мне или моему мужу и не трогать место преступления до появления одного из нас. Вам нужны проблемы с начальством на старости лет?
— Но ваш муж уехал, а вы… Я не думал, что вы поедете… Не бросать же тут всё…