Дочь викинга
Шрифт:
В первые дни Руна отдавалась работе с восторгом, но постепенно ее воодушевление сошло на нет. Чтобы чего-то добиться, ей приходилось испытывать неудачу за неудачей и все начинать сначала.
К тому же Руну терзали сомнения. Сможет ли она построить корабль, который будет держаться на воде? А если и так, то не утонет ли такое судно в шторм? А может, оно окажется слишком большим и Руне не удастся затащить его в воду?
Когда сомнения окончательно одолели ее, Руна осмотрела плоды своего труда и решила, что не стоит пока задумываться о будущем. Чтобы выжить, нужно действовать шаг за шагом
Когда вырезать стало нечего, Руна починила старый ткацкий станок, найденный Гизелой в одном из соседних домов. Стул, основа станка и грузики у них уже были, а челнок, на котором нить скользила сквозь основу, и бердо, удерживавшее ткань, Руна изготовила сама. Не хватало только шерсти, и Гизела распустила одну из своих сорочек и соткала новое полотно. Она хвасталась, что новая ткань получилась намного прочнее и красивее. Глядя, как Гизела ткет, Руна думала о том, из чего же ей сделать парус. Подойдет ли для этого звериный мех? Еще она не знала, как сделать мачту и рею.
Но северянка по-прежнему отгоняла сомнения. «Шаг за шагом, – говорила она себе. – Продвигайся вперед шаг за шагом». Чтобы не думать о том, что может пойти не так при постройке корабля, Руна разговаривала с Гизелой. Теперь, когда обе владели общим языком, можно было поболтать не только о еде и об одежде. Вечерами, сидя у огня, девушки рассказывали друг другу истории. Руна говорила о богах и великанах, о феях и троллях, а Гизела – о святых и об отшельниках, о Папе римском и об аскетах. Руна не понимала, что такое святость, а Гизела с трудом различала языческих богов, но какое это имело значение? Главное, обеим было хорошо и уютно у очага, в котором мерно потрескивали дрова.
Жизнь стала проще и приятнее. Эта зима немного напоминала Руне зимы, проведенные с Азрун.
А вот Гизелу временами мучила тоска по прошлому. Она рассказывала о своей матери (девушка очень скучала по Фредегарде), о жизни при дворе, о вкусной еде, которой ее потчевала Бегга. Принцессе никогда не приходилось самой добывать себе пропитание, не приходилось даже раздумывать над тем, откуда это пропитание берется.
Руне очень хотелось, чтобы поскорее настала весна, и ее грезы не развеивала даже метель, укутывавшая все вокруг В снежное одеяло. Теперь северянка больше не боялась умереть.
Однажды Руна вырезала на рукояти топора какой-то символ.
– Что это? – удивленно спросила Гизела, с любопытством глядя на незнакомый знак.
– Есть шестнадцать рун, – объяснила северянка. – Я, правда, все их не знаю… Вот это – символ бога Тюра. Воины
Гизела зачарованно слушала.
На следующий день Руна, ловко орудуя топором, прокричала:
– Ты не победил, отец! Ты не победил, Тир! Ты не победил, Таурин! А я выжила. И я вернусь домой!
Эгидия могла спать в мягкой кровати, сколько ей хотелось. Ее вкусно кормили. Но девушка не могла всем этим наслаждаться. Она валялась на лежанке не потому, что это было приятно. Эгидия слишком ослабела и не могла подняться. Сон не приносил ей новых сил, и она просыпалась усталой. Девушка почти не ела, потому что опасалась, что Поппа ее отравит. Любовница Роллона часто приходила к Эгидии, якобы узнать, как она себя чувствует. И всякий раз глаза Поппы вспыхивали от радости, когда она видела ее состояние.
Сама невеста Роллона не винила Поппу в своей болезни. Иногда ей казалось, что лихорадка, терзавшая ее тело с начала зимы, была справедливой карой – за то, что она отказалась от жизни в монастыре, за то, что притворилась Гизелой, за то, что солгала Фредегарде. Эгидия не знала, за что наказывает ее Господь, да и имело ли это какое-либо значение? Девушка была слишком слаба, чтобы покаяться, и не сумела бы искупить свой грех. Да и исправить она ничего не могла, кроме разве что одного из своих проступков.
В тот день ее навещал епископ Руана, и Эгидия решила в последний раз поступить правильно. Она более не рассчитывала отвратить от себя погибель; скорее девушка надеялась, что после этого смерть будет к ней благосклоннее.
– Моя мать… – хрипло прошептала она.
Витто склонился к больной. На его лице читалось равнодушие. Когда Эгидия заболела, он волновался, но сейчас муки девушки вызывали у него лишь раздражение. Если бы она умерла, можно было бы строить новые планы, подыскивать для Роллона новую невесту, рассматривать другие способы укрепить союз франков и норманнов. Но пока «принцесса» еще дышала, епископ вынужден был ждать. Ждать в бездействии.
– Прошу вас… – пролепетала Эгидия. – Моя мать… Я хочу написать моей матери… В последний раз.
Она была уверена, что епископ выполнит ее просьбу. Девушка не знала, хватит ли ей сил сжимать перо в руке, но если Господь справедлив, то он поможет ей опровергнуть ложь о том, будто Гизела до сих пор в Руане. И не важно, гневается на нее Бог или ему все равно, главное, что он любит истину.
Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года
Тишина. Тишина вернулась, на этот раз окончательно. Преисподняя исторгла этих воинов, устроивших побоище перед монастырем. Преисподняя же их и поглотила. Где звенели мечи, теперь шелестел в ветвях деревьев ветер, где свистели стрелы, теперь каркали вороны. Прислушиваясь к шорохам леса, настоятельница обычно думала о мире за стенами монастыря, но сегодня все эти звуки не славили жизнь. Нет, они воспевали смерть.
Сестра-наместница зачарованно уставилась на ворота.