Дочь профессора
Шрифт:
— Ну так что? — спросила Лилиан.
— Мы учили… Забыла я сейчас, как это называется… ну, когда много слов начинаются с одной и той же буквы…
— Аллитерация, — сказал Генри.
— Вот-вот. Ну, я и подумала: Лилиан, Луиза, Лаура. И мне захотелось узнать, не потому ли вы назвали меня Лаурой? Не из-за буквы ли «л»?
— О господи, Лаури, — сказала Лилиан. — О чем вообще разговор. Это же красивое имя.
— Я понимаю. Но мне просто хотелось знать, вот и все… Насчет этих «л».
— Да… Да, это отчасти… — с расстановкой произнес Генри, — отчасти
— Я так и думала, — сказала Лаура.
— А ты что-нибудь имеешь против?
— Это давит мне па психику…
— Почему?
— Я не знаю… Чувствуешь себя каким-то словом из какого-то предложения, написанного кем-то другим. Мне кажется, и Лу могла чувствовать то же самое.
9
Генри и Лилиан были большими ценителями кофе. Они покупали его в зернах в одной итальянской кондитерской в Бостоне; у них имелся также целый набор самых усовершенствованных кофейников, которые они коллекционировали на протяжении многих лет своей супружеской жизни и все никак не могли решить раз и навсегда, какой способ приготовления кофе наилучший. В настоящее время они пока что оба отдавали предпочтение фильтрующему способу приготовления в кофейнике из огнеупорного стекла, и профессор политической теории терпеливо стоял над бумажным фильтром, пропускающим небольшие количества кипятка на смолотый кофе через строго определенные промежутки времени.
У парадного позвонили. Лауру послали открыть дверь. Она вернулась на кухню.
— Какой-то мужчина, — сказала она отцу. — Хочет видеть тебя.
— Кто он такой? — спросил профессор.
Лаура пожала плечами и небрежно опустилась на стул. Генри вышел в холл и увидел за решетчатой дверью полицейского агента, приходившего накануне вечером.
— Извините, что мне пришлось побеспокоить вас, профессор, — сказал Петерсон. — Но тут всплыли кое-какие обстоятельства, о которых вам следует знать.
— Войдите, — сказал Генри Ратлидж. Он снова провел полицейского в свой кабинет, и они уселись в тех же самых креслах. Глаза Петерсона избегали взгляда профессора, потом неожиданно он ухмыльнулся.
— Мы накололи его, — сказал он.
— Кого?
— Мужчину.
— Какого мужчину?
— Мужчину, который был с вашей дочерью. Может оказаться, что это изнасилование.
— Как… каким образом вы его обнаружили?
— Отпечатки пальцев на изголовье кровати. Имеются в нашей картотеке. Угон автомобиля, лет пятнадцать назад.
— Но… разве это доказательство?
— Он сознался. Мы зацепили его в Бельмонте, и он вроде как сознался. Во всяком случае, не отрицает, что был там. Пытался утверждать, что она сама пригласила его, но я так полагаю, что он шел за ней по пятам до самого дома, а там приставил ей нож между лопаток. Что-нибудь в этом роде.
— Но… В окно, значит, тоже он ее выбросил? Петерсон перестал ухмыляться, нахмурился; он утратил свой довольный вид.
— А вот тут уж дело похитрее. Потому как, между нами говоря, он не того сорта тип. Он, понимаете ли, не
— Может быть, это и правда, — сказал Генри Ратлидж. — Ведь… после того, что…
— Да… может быть. — Петерсон прикусил зубами большой палец. — Но в таком случае странно, что он вообще позвонил нам.
— А что он за человек?
— Работает в баре в пригороде. Зовут его Бруно Спинетти: сорока лет, женат, двое детей.
Генри Ратлидж побледнел.
— Вам придется брать у Луизы показания?
— Безусловно.
В кабинет вошла Лилиан, неся поднос с кофейником и тремя чашками. Она улыбнулась Петерсону.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я мать Луизы. Петерсон встал.
— Здравствуйте, миссис Ратлидж. Поверьте, мы очень вам сочувствуем.
Все снова сели. Лилиан — возле письменного стола мужа. Она налила всем кофе.
— По-видимому, ее изнасиловали, — сказал Генри жене.
Лилиан наклонила голову, по ничего не сказала.
— Нашли отпечатки пальцев этого человека. И он сознался.
— Видите ли, мадам, чтобы выразиться точнее, он признался в том, что был с ней там, когда она выбросилась из окна, — сказал Петерсон.
— А-а, — произнесла Лилиан.
— Но ведь oн же, по-видимому, силой вломился к ней в квартиру, — сказал Генри. — Это мужчина средних лет, женатый.
— Да, по-видимому, — сказала Лилиан. Генри Ратлидж наклонился вперед.
— Его зовут Бруно Спинетти, — проговорил он с отвращением.
— Я хотел спросить вас, — сказал Петерсон, — не пожелаете ли вы отправиться вместе со мной в больницу и присутствовать при том, как я буду брать показания у вашей дочери?
Лилиан и Генри поглядели друг на друга.
— Пожалуй, справедливости ради мы не должны скрывать от вас, господии полицейский, — сказала Лилиан, — что последнее время наши взаимоотношения с дочерью оставляли желать лучшего…
— Угу… — Петерсон понимающе кивнул. Лилиан улыбнулась ему.
— Другое поколение, вы понимаете?
— Да, мадам. У многих родителей неполадки с детьми в наши дни.
— Мы, конечно, во всем виним себя, — продолжала Лилиан; в ее хорошо модулированном голосе звучали иронически-покаянные нотки. — Но именно поэтому нам кажется, что вы скорее узнаете у нее правду, если мы не будем при этом присутствовать.
— Да, — сказал Генри. — Да, пожалуй.
— Если вы будете допрашивать ее при нас, — сказала Лилиан, — Луиза, вероятнее всего, скажет, что это она изнасиловала мистера Спипетти.
Петерсон рассмеялся.
— Понимаю, — сказал он, — понимаю. Так вот они все: уйдут из дома, хотят, видите ли, жить сами по себе, а потом в два счета влипают в историю.
10
В четыре часа позвонил доктор Фишер. — Сегодня вечером Луизу выписывают из больницы, — сказал он. — Повязку с ребер еще не сняли, но в остальном у нее уже все в порядке.