Дочь орла

Тарр Джудит

— Какая разница? — выговорила она с трудом.

— В нем нечего ненавидеть, — сказала Феофано. — В нем вообще нет ничего, и в моей душе к нему тоже ничего нет. Он просто хотел получить корону. Он избавился от того, что стояло на его пути. — Она тихонько вздохнула. — Я собираюсь встать у него на пути.

Аспасия промолчала. Она ненавидела его, и неважно, что Феофано видела, как он ничтожен, если отобрать у него корону и высокие сандалии. Это была не та ненависть, которая подливает яд в кубок или подсылает убийц, как

он подослал их к Деметрию. Это была просто ненависть. Ненависть заставляла ее омрачать его спокойствие постоянно, даже если бы он забыл, кто она. Она собиралась пережить его; она хотела, чтобы он знал об этом.

Выражение ее лица испугало Феофано. Она придала своему лицу спокойствие, хотя улыбнуться не смогла.

С таким лицом она повернулась к управляющему, который вошел с довольным видом.

— Их священные величества примут вас сейчас, — сказал он.

Самодержец и императрица ждали их в одной из внутренних комнат. Они нередко сидели так по вечерам вместе, в комнатах самодержца или царицы, без прислуги, беседуя о чем-либо, а нередко молча. Феодора, проведя годы в монастыре, различала все оттенки молчания. Самодержец, казалось, находил в этом отдохновение. «А может быть, — думала Аспасия, — он был человеком привычки и, сделав что-то однажды, продолжал поступать так же и в дальнейшем».

По-видимому, его не смутило, что его вечернее уединение нарушили. Он приветствовал их любезно, со своим обычным обаянием: приказал усадить поудобнее, принести вина, подслащенного медом. Царица улыбалась, глядя на них, такая безмятежная, какой старалась быть Феофано.

— Сестра, — обратилась она к Аспасии, — как я рада тебя видеть. И племянницу. Все ли у вас благополучно?

— Все хорошо, ваше величество, — пробормотала Феофано.

Феодора улыбнулась. Самодержец кивнул. Аспасия сжала зубы и решила помалкивать. Это сражение Феофано. И пусть она его выиграет.

Как ни дерзко Феофано добивалась этой аудиенции, теперь, получив ее, она была сама любезность. Казалось, она была готова всю ночь говорить обо всем на свете, от здоровья управляющего царицы до скачек на Ипподроме. Она вела беседу весьма искусно. Император был убежден, что он сам затронул тему западных варваров и их посольства.

— Дадите ли вы им то, чего они хотят? — спросила Феофано небрежно, как будто она не поставила все на этот единственный удар.

Император даже не нахмурился от ее дерзости. Он размяк от вина и от звуков собственного голоса.

— Ты считаешь, что надо?

— Решать вашему величеству, — ответила Феофано.

Его величество рассмеялся.

— Конечно, мне, и я решу. Но как поступила бы ты?

Феофано потупила глаза. Аспасия заметила их блеск сквозь густые ресницы.

— Я, ваше величество? Если бы я была императором?

Он кивнул, довольный собой.

— Я думаю… Я бы тянула переговоры

и медлила бы, и откладывала и заключила бы, в конце концов, выгодную сделку: я дала бы им, что они просят.

— Значит, так? Ты дала бы им царевну?

— Я дала бы им то, чего они хотят, не больше и не меньше. Царевну, но не рожденную для пурпура, чтобы они не слишком возгордились. Достаточно молодую, чтобы удовлетворить саксонского мальчика, и достаточно взрослую, чтобы угодить старому льву — его отцу. Лучше девушку: у вдовы, даже плодовитой, могут возникнуть трудности с прежней родней.

— Красивую?

— Если мы не хотим их обидеть, то да. По крайней мере, такую, на которую смотреть не противно.

— На всех наших царевен смотреть приятно, — сказал император. Он откинулся назад, поглаживая бороду. Глаза его немного сузились. — А кого бы ты выбрала, дорогая? Может быть, себя?

Феофано подняла глаза. Они были кротки, как у лани.

— А вы выбрали бы меня, ваше величество?

— Выбрал бы я?

— Ваше величество хочет, чтобы я сама дала ответ на этот вопрос?

Император улыбнулся.

— Ты точь-в-точь твоя мать, — сказал он.

Аспасия похолодела. Но Феофано ответила императору улыбкой:

— Вы мне льстите, ваше величество.

— Возможно, — ответил император. Он все еще казался довольным, но в нем уже появилась некоторая холодность, приближался опасный предел. — А что бы ты делала, если бы вышла замуж за этого короля германцев?

— Была бы королевой, — ответила Феофано просто, как ребенок.

— Ты бы называла себя императрицей Римской империи?

— Я могла бы, — отвечала Феофано.

Император рассмеялся.

— Ну, конечно. И ты бы послала свои войска против нас?

— Вы стали бы вынуждать меня к этому, ваше величество?

— Кто знает? — Император поднял свою чашу и отпил из нее. — Я вижу, что ты гораздо умнее, чем мы ожидали. Ты думаешь, я отпущу тебя, чтобы ты стала опасной для нас?

— Неужели в дикой Германии я буду опасней, ваше величество, чем в Священном дворце?

Император опустил чашу.

— Ты хочешь уехать?

Феофано не стала отрицать этого.

— Ты согласна, чтобы тебя отдали варвару? Это же ссылка, пойми, и пожизненная. Ты больше никогда не увидишь Город.

— Да, ваше величество, — отвечала Феофано, негромко и совершенно спокойно.

— Ты так его ненавидишь?

Лицо ее ничуть не изменилось.

— Я люблю его всем сердцем и душой.

Они взглянули друг на друга. Аспасия, наблюдая за ними, заметила, как между ними возникло взаимопонимание. Иоанн, чтобы получить свой престол, пошел на убийство. Только Богу было известно, что предстоит совершить Феофано. Но она готова на все. Она обладала тем же, чем и он, тем же, чем ее мать: несокрушимым честолюбием, которому опасно становиться поперек дороги.