Дочь орла

Тарр Джудит

Значит, не вдовы. Не старые девы. Никаких изъянов, обидных для самомнения варваров.

— Между возрастом первого цветения и, скажем, двадцатью годами, — добавил посол. — Наш принц не будет возражать, если невеста окажется немного старше, чем он; ему еще нет шестнадцати лет, но он рослый и сильный, настоящий мужчина.

Иоанн повертел в руках жезл. Под бородой было трудно разобрать, но казалось, что он улыбается.

— Вы, наверное, уже имеете кого-то на примете?

Посол поднял брови.

—

Ваше величество может кого-то предложить?

— Наше величество еще не решило, будет ли оно стремиться удовлетворить просьбу нашего сына, короля германцев.

— Но если ваше величество соизволит, — сказал посол, — если оно соизволит почтить нас своей милостью, может быть, мы сможем получить список всех возможностей?

— Может быть, — ответил император, — мы это обдумаем.

— «Да», — сказала Феофано, — это означает «да».

Аспасия была готова согласиться, но чувства ее были противоречивы.

— Его священное величество застенчив, как девушка, и еще более непостоянен.

— Не теперь, — Феофано была уверенно спокойна. — Ему нужно то, что предлагает Запад. Он хочет получить обратно Италию; он хочет получить Святую Землю. Германский король думает, что сможет утвердиться на нашей земле, женив своего сына на одной из наших царевен. Самодержец имеет в виду укрепиться на Западе и заставить германского короля кланяться ему и отказаться от своих претензий. Император Запада. Слышала ли ты когда-нибудь подобную дерзость?

— У кого выигрыш, — сказала Аспасия, — у того и права на нее. А Италия у него.

— Вот именно. — Феофано перегнулась через Аспасию, глядя вниз. Там послы, закончив дело, удалялись с всевозможной торжественностью. Она проводила их глазами.

— Представь себе, — сказала она медленно, — только представь себе…

— Что? — спросила Аспасия.

Феофано ответила не сразу. Когда же она заговорила, то начала издалека:

— Была бы ты на десять лет моложе…

— И красивее, — сказала Аспасия. — И могла бы рожать детей.

Феофано обняла ее, на мгновение крепко прижала, потом отпустила.

— Нет, он все равно не допустит этого. Ты слишком опасная соперница. Он выберет кого-нибудь, у кого меньше прав на наследование, кого-нибудь, кто родился не в Пурпурной комнате. Кого-нибудь…

Кого-нибудь вроде Феофано.

Их взгляды встретились.

— Варвар, — сказала Аспасия.

— Король, — возразила Феофано. Император, правящий в Риме.

— Надменный, самонадеянный.

— Царственный.

— Уверена, он не знает ни слова по-гречески.

— Он может научиться.

— Или его невеста может выучить германский.

Феофано улыбнулась. Это была улыбка ее матери: обманчиво, опасно нежная.

— Его невеста, — сказала она, — станет императрицей.

4

Должным

образом воспитанная благородная женщина должна всегда быть скромной и осмотрительной. Феофано знала это очень хорошо. Аспасия научила ее. Но Феофано была к тому же царевной и училась царственному поведению в суровой школе своей матери.

Она должна была бы выжидать, посещать царицу, намекнуть там и здесь, постепенно дать понять, что она хотела бы того, о чем все вокруг шепчутся. Другие начали действовать именно так. Некоторые евнухи и особенно азартные вельможи заключали пари на ту или другую из сестер царицы. Ставили даже, правда немного, и на Аспасию.

Феофано не стала ждать, интриговать или делать намеки. На следующий же вечер после прибытия послов, когда император удалился в свои покои, она явилась к его дверям.

Аспасия была с ней. Феофано отнеслась к этому как к должному и испытала некоторое облегчение. Она была дерзкой, как хороший стратег, но не безрассудной; а управляющий императора был старым приятелем Аспасии.

Несмотря на это, он мог бы отправить их с глаз долой, но прежде он был солдатом и умел ценить решительность удара. Он не улыбнулся, это было невежливо, но Аспасия уловила блеск в его глазах. Он слегка поклонился и выразил готовность передать их просьбу самодержцу.

Женщины сидели в полутемной прихожей, где сквозило, и ждали. Феофано была спокойна и могла бы показаться безмятежной, если бы не ее пальцы, которые беспрерывно складывали и разглаживали сборки на юбке.

Аспасия даже не пыталась изобразить спокойствие. Она посидела немного, но стул был жесткий, и тело требовало движения.

Голос Феофано громко прозвучал в тишине.

— Ты, наверное, думаешь, что это безумие? И глупо с моей стороны желать этого?

— Да, — отвечала Аспасия.

Феофано слишком хорошо ее знала, чтобы удивиться. Улыбка, промелькнув, исчезла.

— Тогда почему ты помогаешь мне?

Аспасия остановилась, резко повернулась к Феофано.

— Потому, что я такая же безумная и глупая. Потому, что дворец — это клетка, а на Западе есть дверь, и ключ может оказаться в твоих руках. Не в моих, это невозможно, если только его священное величество не еще больший идиот, чем я его всегда считала, но ты — ты можешь улететь на свободу.

— Я могла бы подождать, — сказала Феофано, — как ждала царица. Что бы ни говорили эти варвары, но единственная и настоящая Римская империя — здесь, и если я покину ее, может быть, уже никогда не вернусь.

— Ты могла бы подождать, — согласилась Аспасия, — но хочешь ли ты?

— Нет. — Феофано взглянула на свои руки, которые, наконец, успокоились. Она подняла глаза, и ее взгляд застыл на лице Аспасии. — Ты ведь ненавидишь его?

У Аспасии перехватило горло.