Дочь нечестивца

Жнец Анна

Диктис яростно сверкнул глазами, но снова напасть не решился, видимо, надеясь когда-нибудь застигнуть врасплох.

— Что, понравилось? Меня этому научила одна приезжая вавилонская шлюха. У них целуются, соприкасаясь губами.

— Мерзость, — улыбнулась Нейт и подумала, что их близость наверняка окажется дикой и необузданной, напоминающей смертельную схватку. На её золотистой коже остались многочисленные синяки и царапины, следы от грубых поцелуев и даже укусов.

— Так ты назовешь мне своё имя? — спросил, ухмыльнувшись, грабитель, и девушка с хитрым видом ответила:

— Нет.

Гиант наблюдал за происходящим, спрятавшись за стеной мастаба всего в двух локтях

от разыгравшейся сцены. Несколько раз он порывался прийти Нейт на помощь, но вовремя вспоминал, что та приказала ждать её у дворцовых ворот, словно действительно имела право командовать своим надзирателем. Глаза нестерпимо жгло, будто в лицо бросили горсть красного перца. Ночь, проведённая вместе, изменила многое и в то же время практически ничего. Уже к вечеру следующего дня у нубийца не осталось сомнений: наложница его использует. С лёгкостью куртизанки она предлагала своё тело за возможность беспрепятственно покидать дворец и идти, куда вздумается. Она не говорила этого прямо, но всё было понятно без слов. Гиант ненавидел и презирал себя за то, что не мог сказать нет, становясь беспомощным, как младенец, под этим обещающим взглядом. Чёрные глаза рабыни гипнотизировали, лишали воли.

Нейт настояла, чтобы евнух дожидался у дворцовых стен, но Гиант не мог отпустить её разгуливать по городу в одиночестве. Теперь, наблюдая за разыгравшейся сценой, нубиец успел тысячу раз пожалеть о своём решении. Насколько проще было находиться в блаженном неведении, снова и снова себя обманывать. Гиант закусил губу. Сжал кулаки, но, вопреки навязчивому желанию, не сдвинулся с места. Нубиец не знал, насколько силен соперник, но полагал, что смог бы расправиться с ним одним ударом благодаря своей ярости. Впервые он ощутил ту первобытную страсть, которая охватывает жрецов далеких африканских племён перед тем, как принести своему жестокому богу очередную кровавую жертву. Перед мысленным взором проносились соблазнительные картинки: поверженный соперник истекает кровью у его ног, некогда красивое лицо разбито о камни, Гиант ставит ступню мужчине на грудь, и рёбра, ломаясь, входят в песок с тошнотворным и восхитительным треском.

Избавиться от навязчивых образов получилось не сразу. Но у него, евнуха, не было права требовать от Нейт верности. Он мог только радоваться тем крохам, которые ему доставались, и дорожить ими, как самым прекрасным сокровищем.

Ночью Гиант снова, рискуя жизнью, проник в гарем. Он твердо вознамерился бороться за свою любовь и подарить Нейт столько наслаждения, сколько был способен. И пусть Гиант лишился самого главного, у него оставались руки и губы.

Нейт сидела на кровати и казалась задумчивой. Заметив Гианта, она кивком головы предложила ему опуститься рядом, но продолжала молчать. Нубийца охватила странная нерешительность. Проведённая вместе ночь не сделала их ближе. Мужчина физически ощутил, как ширится и растёт между ними пропасть, ещё непреодолимее той, которую могло бы создать неравное социальное положение или его, Гианта, увечье. Пытаясь разрушить неуютную тишину, нубиец спросил первое, что пришло в голову, и тут же об этом пожалел.

— Да, — ответила Нейт тихо. — Я испытываю к нему очень сильное чувство и ничего не могу с этим поделать. Уже много лет.

Гиант сжал кулаки. Шумно вдохнул и выдохнул. Приблизился к кровати и опустился на колени между обнажённых бёдер рабыни. Нейт не возражала. Прошлой ночью они заключили некое молчаливое соглашение, условия которого собирались соблюдать неукоснительно. Гиант получал тело своей любимой, но не её душу, Нейт — чуть больше свободы.

Склонившись, он поцеловал её между раздвинутых ног. Прежде Гиант не занимался подобным, но вознамерился в совершенстве овладеть этой техникой, чтобы компенсировать свой недостаток. При виде нагого женского тела, Гиант испытывал благоговейный трепет, омрачённый

печалью. Ему нравилось ощущать Нейт на языке, вжиматься носом в безволосый лобок, вдыхая острый запах чужого желания. Но даже в момент наивысшей физической близости, его любимая оставалась холодной и отстранённой. Гианту не удалось сорвать с её губ ни одного стона. Он старался изо всех сил, но опыта не хватало. Всё получалось неуклюже, неловко. Когда ему удалось привести любовницу к пику, Гиант ощутил триумф: он, евнух, сумел доставить женщине удовольствие! Но радость сменилась опустошением. Физическая близость, как это часто случается, не переросла в духовную, и каждый ощутил себя ещё более одиноким, чем был до разделённой постели.

Позже Гиант не раз вёл долгие мучительные споры с самим собой. Незначительные крупицы гордости, что в нём остались, убеждали отказаться от унизительной роли, отойти в сторону, позволив Нейт видеться с любимым без него, Гианта, как обязательного промежуточного этапа. Ревность, наоборот, требовала запретить им встречаться. Гиант прислушивался то к одному, то к другому голосу, но понимал, что, уступив любому из них, потеряет единственное, что делает его счастливым. Нейт. В конце концов, он мог выбирать лишь между бледным подобием отношений и полным их отсутствием. Между иллюзией и абсолютным Ничто.

И он знал, что выберет.

Глава 22

Кархедон ждал её в укромном уголке дворцового сада, где сидел на низкой скамеечке и удочкой ловил рыбу в искусственном водоеме. Слуги следили за тем, чтобы в озере не переводились жирные карпы, но глубокий тазик у ног правителя был пуст. Нейт вспомнила, как три месяца после смерти отца они с матерью питались сушеной рыбой: та стоила дешевле хлеба, не говоря уже о мясе, которое простые люди могли позволить себе только по большим праздникам. Нейт не любила мысленно возвращаться в прошлое. Оно напоминало море: слишком глубоко надо погрузиться в темную холодную муть, чтобы найти на дне редкие жемчужинки хороших воспоминаний.

— Вы посылали за мной, мой повелитель, великий и могущественный Кархедон. — Поклонившись, Нейт опустилась на маленький коврик у ног правителя. Старик даже не взглянул в её сторону.

— Завтра я устраиваю охоту и хочу, чтобы ты на ней присутствовала.

— Это огромная честь для меня, о великий номарх. Простите мою дерзость, но на кого мы будем охотиться?

— На священных животных Собека, грозных речных владык.

Крокодилы.

Руки затряслись. Если бы Нейт не сидела, то пошатнулась бы от внезапной слабости.

Кархедон действительно оказывал ей великую честь, приглашая поучаствовать в любимом развлечении знати. Любая наложница пришла бы в восторг, но Нейт почувствовала себя так, будто к её шее привязали тяжёлый камень. С тех пор как погибла Ламия, жёлтые воды Нила внушали девушке панический ужас. Нейт задрожала. Завтра она увидит ужасных тварей, загрызших её сестру.

— Мой повелитель, я… — прежде чем она успела произнести хоть слово, Кархедон раздражённо взмахнул рукой, молча приказывая удалиться. Не смея ослушаться, рабыня поднялась на ноги и потерянно побрела во дворец. Только к ночи ей удалось успокоиться и немного прийти в себя.

* * *

Ладья рассекла островок папируса, и вверх взмыло целое облако водоплавающих птиц. Несколько наложниц от неожиданности ахнули: дикие утки, казалось, заслонили собой всё небо. Стоя на носу лодки, один из лучших воинов Кархедона — младший сын какого-то незначительного вельможи — занёс над головой метательную палку и бросил. Изогнутая деревяшка, напоминавшая бумеранг, со свистом пронеслась в воздухе и ударила птицу в шею. Раздались громкие восторженные крики. Сбитый гусь рухнул в заросли тростника. Оттуда его принёс охотнику ручной кот, следующий за ладьями вдоль берега.