Дочь Льва
Шрифт:
— Только ты, — прошептал он, не поднимая головы. — Только ты.
— Да.
Вариан посмотрел на нее. Глаза были темные и потерянные. Волосы разметались, гранатовым цветом сияя на жемчужных плечах. Рубашка сползла до талии.
Он видел ее такой и раньше, и с тех пор его язвила эта насмешка: как можно быть такой нежной, бледной и хрупкой снаружи и такой сильной и страстной внутри? Она была необузданна, молода и ошеломляюще прекрасна. Как же ему не держать ее, не владеть ею хотя бы на этот миг, если в любой момент она может ускользнуть из рук? Но все ценное, что ему приходилось держать в руках, всегда ускользало…
— Я не хочу причинить тебе боль, — прошептал он.
— Боли не будет. — На полных губах был намек на улыбку. — Попробуй. Увидишь, как тебе это удастся.
— Нет. Скажи мне «нет».
— Да. — Эсме поцеловала его в лоб, потом в щеку. Он повернул голову, чтобы перехватить ее губы. Она уклонилась, и он всхлипнул, почувствовав теплые губы у себя на шее. Она сдвинула с его плеч халат, ее руки пробежали по его плечам, ниже, пальцы погладили грудь, задержались над бешено бьющимся сердцем, отчего жар хлынул по телу вниз, к жизненно важным органам. Он отлепил от себя ее руки и сорвал с нее одежду.
Ночная рубашка полетела на пол. За ней последовал его халат.
Там, за окном, слезливая мелодия поднималась до крика боли, потом стихала и снова плакала. Здесь, в комнате, он утопал в слезах над женщиной, которую сжимал в объятиях. Вся его жизнь была в этой нежной плоти, в податливых руках и ногах, сплетенных с его телом. Здесь мир был теплым, насыщенным дурманящим запахом. Здесь его звал низкий, чуть слышный голос. Она называла его по имени, и он откликался всем существом, отчаянно желая затеряться в ней, укрыться, остаться с ней навсегда.
Он понимал, что это всего лишь безумие страсти. Он знал, что не принадлежит ей. Он не ее. Он пришелец, который ищет только удовольствий для себя. С самого дальнего края сознания пришло дрожащее, слабое предупреждение.
«Она нужна мне», — молча ответил ему Вариан, бормоча слова любви в ее шею, грудь, рот. Она ответила настойчивыми ласками, и они мгновенно вдохновили его, и предупреждающий голос затих и умер.
Жадные руки нашли гнездышко из завитков и влажное, нежное место, которое они укрывали. Она напряглась, сжала ему плечи, но на этот раз он не остановился. Совесть снова затрепетала, но слабо и неназойливо, потому что слишком сладка была ее влажная невинность. Оставаясь нежным, несмотря на пожирающую страсть, он поглаживал, толкал, ласкал, и она беспокойно двигалась под его рукой. Он чувствовал, что по ней пробегают волны дрожи, с каждым разом все сильнее, что она пытается их унять, и наконец они захватили ее целиком.
— Вариан. — Тихий, прерывистый плач. — 0, peren … di .
Вцепившись в плечи, она притянула его к себе, требуя рот. Он дал ей то, в чем она нуждалась, и пальцы прокрались глубже. Она застонала и отдернулась от настойчивого поцелуя, нетерпение и неистовство скрутили тело. Она уткнула лицо в подушку и беспомощно застонала, а ее тело содрогалось, ища облегчения.
Он сам дрожал от нетерпения, стремясь туда, к чему был готов, в бурю восторга, который хотел дать только ей… не думая о себе… впервые в жизни. Дать ту единственную
Он хотел только этого, искренне, уже несколько минут, несколько лет. Но он обнаружил, что не может дать ей облегчения такого, какого хотел. Ее свирепый голод не утихнет в его руках.
Она застонала, выругалась, поймала кисть его руки и оттолкнула.
— Hajde ,— приказала она. Сильные пальчики соскользнули по напряженному торсу, безжалостно и неумолимо, на вспухший, предательский низ.
— Не надо, — простонал он. Но было поздно.
Его пронзил удар молнии, разум и воля сгорели дотла.
Он опрокинул ее на спину и быстро встал между ног. Эсме лежала под ним, трепеща и часто дыша. На одно отчаянное мгновение он задержался на дикой зеленой глубине глаз, потом руки властно прошлись по ее напряженному животу и спустились в горячий, темный проход.
Он нацелился во вход, подался вперед. Она была влажная, но преграда невинности не пускала его, он схватил ее за бедра, и она инстинктивно отпрянула.
Хотя все его существо звало к победе и обладанию, Вариан заставил себя замедлиться. Его путь к облегчению был очевиден, но ее удовольствие ослабло, а дальше, как он знал, у нее не будет радости, будет только боль. Все его искусство не способно пробить эту преграду невинности волшебным образом без боли. А дальше будет еще хуже: совращение, бесчестье… разрушение. Он может остановиться. Пусть это его убьет, но он в силах остановиться.
Когда Вариан наклонился поцеловать ее, ее руки вцепились ему в волосы.
— Я хочу тебя, — сказала она тихо и страстно.
— Не надо, — прошептал он. — Я не могу причинить тебе зло.
— Я хочу, — повторила она. — Не обращай внимания на мое тело. Подчини его. Сделай меня своей, Вариан.
«Не слушай ее. Она не понимает. Она невинна».
Но развращенная сущность желала послушаться приказа. В нем говорил зверь, самая низкая часть его натуры, жаждущая закончить то, что начал. Вариан приказал себе отодвинуться. Но он не мог. По спине катился пот.
— Я причиню тебе боль, — хрипло сказал он, с отчаянием глядя в огромные глаза.
— Кто-то должен. Ты… сегодня, Вариан… или кто-нибудь другой.
Он еще пытался сказать себе, что она не знает, что говорит, но последние слова надорвали его. Перед ним встал образ Исмала.
— Нет! — прорычал Вариан. — Ты моя, черт побери! Она покачала головой.
Он ответил ртом и руками, приподнял ее грубее, чем раньше. Терпение и нежность были забыты, и ее быстрый, жаркий ответ сказал ему, что и она их не хочет. В страсти она была так же свирепа и бесстрашна, как и во всем остальном. Необузданная, сладкая, прекрасная… его.
— Моя, — жестоко сказал он. В одно безумное мгновение он вошел в нее. Миг триумфа… обладания… победы. Он услышал всхлип, и она скорчилась от боли. Раскаяние пронзило его кинжалом. Поздно.
— Прости, — шептал он. — Любимая, прости. — Кровь билась в висках, громыхала по жилам, требуя освобождения, но он заставил себя сделать паузу. Руки нежно прошлись по потрясенной, напряженной фигурке. — Позволь мне любить тебя, милая. Прости меня и позволь тебя любить. Ты мне нужна, Эсме.