Дочь Клеопатры
Шрифт:
— Разумеется.
Октавиан помолчал, а потом спросил:
— А твоя мать, Руффия, как она?
Фиделий усмехнулся.
— Хорошо. Передает вам наилучшие пожелания. И еще это.
Он вытащил из притороченной к седлу кожаной сумки небольшой предмет, завернутый в льняную тряпицу. Портрет, подумала я. Так оно и оказалось.
Щеки Октавиана порозовели.
— Очень мило, — глухо произнес он, вглядываясь в лицо, заключенное в фаянсовую рамку (женщина была довольно красива, с длинными черными волосами и
Юноша помрачнел.
— Мама так тосковала без вас эти месяцы.
— Правда? — Брови Октавиана вздернулись. — Ну, передавай от меня привет и скажи, что в ближайшие дни я буду занят.
— Вы ее навестите, Цезарь?
— Если будет время! — рявкнул тот. — В первую очередь нужно разобраться с мятежниками, а потом еще угомонить Сенат!
Фиделий даже попятился.
— Да… Да, понимаю. В Сенате были разные волнения в ваше отсутствие…
Глаза Октавиана блеснули.
— Серьезно? И по какому поводу? — осведомился он с возрастающим интересом.
Молодой человек замялся. Мне даже подумалось, не сболтнул ли он лишнее.
— Ну, это насчет сражения. Мы не знали, кто победит. Ты или Антоний.
— И?
Фиделий тревожно покосился на Агриппу.
— А если бы вы с ним оба погибли? Сенаторы думали, кого назначить вместо вас. Звучало несколько имен…
Октавиан ослепительно улыбнулся.
— Например?
— Ну, разные члены патрицианских родов. Никого, кто бы обладал реальной властью.
Фиделий нервно хохотнул.
— Что ж, — сказал Октавиан, — если Сенат решил, что их имена достойны упоминания, может, эти люди и мне сослужили бы службу.
Юноша удивился.
— Ты думаешь?
— А почему нет? Так кого сочли хорошим преемником?
— Ну, самых различных людей. Даже меня называли.
Улыбка сошла с лица Октавиана.
— Разумеется, он еще так молод, — поспешил вставить Марцелл. — И не смог бы возглавить армию. И вообще, кто бы за ним пошел?
Фиделий посмотрел на него — и вдруг сообразил, во что ввязался.
— Верно… Это верно. Обо мне вспомнили только из-за отца и моего богатого наследства. Марцелл подтвердит. Я… я никогда и не желал становиться Цезарем.
— Конечно. Пойдем прогуляемся. — Октавиан приобнял юношу за плечи, незаметно для него многозначительно переглянувшись с Агриппой. — Нам надо кое-что обсудить наедине.
Фиделий обернулся на Марцелла, и тот еще раз попытался вмешаться.
— А можно он останется поиграть с нами в кости?
Октавиан одним взглядом пригвоздил племянника к месту.
— Нет.
Агриппа догнал их, и троица удалилась прочь.
Мы с братом уставились на своего спутника.
— Что теперь будет? — спросил Александр.
Марцелл отвернулся, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.
— Матери сообщат: погиб, сражаясь
— Значит, его убьют? — воскликнула я. — За что?
Молодой человек прижал палец к губам.
— Если два месяца назад сенаторы посчитали Фиделия достойным преемником Цезаря, что помешает им думать так же три года спустя?
— Он не метил на место Октавиана! — возмутилась я.
За нашими спинами вдруг раздался крик, и тут же настала мертвая тишина.
— Мой лучший друг детства, — прошептал Марцелл и зажмурился. — Мы были почти что братьями.
— И твоего дядю это не волнует? — вырвалось у меня.
— Нет. Стабильность Рима — вот его главная забота. — При этих словах молодой человек открыл глаза и взглянул на нас. — Будьте с ним осторожнее.
Восстание подавили еще до того, как солнце достигло высшей точки на небе. Мы развлекались у дороги, бросая кости, когда явился Агриппа с новостями.
— Пора ехать, — отрывисто сказал он. — Мятеж окончен.
— И что, все убиты? — спросил Марцелл.
Полководец кивнул:
— До единого.
— А Фиделий?
Агриппа замялся.
— К несчастью, его мы тоже лишились.
Мы сели в колесницу и тронулись в путь. Чтобы отвлечь Марцелла от грустных мыслей, Александр поинтересовался, сколько лет назад возвели Сервиеву стену. Тот пожал плечами.
— Очень давно.
Повозка проехала городские ворота. Даже если только что улицы были усеяны телами рабов, истекающих кровью, к возвращению Октавиана их успели убрать.
— А знаменитые семь холмов, как они называются?
— Вот этот, перед нами, — Квиринал, — вздохнул наш спутник. — Ничего особенного. Рядом — Виминал, самый низкий из них. На Эсквилине, — сказал он, махнув рукой направо, — снимают жилье богатые приезжие. Правда, для этого нужно еще добраться до постоялых дворов на вершине.
— А что, такая крутая дорога? — посочувствовала я.
Марцелл добродушно усмехнулся наивности моего вопроса.
— Нет. Просто на склонах живут воры и беглые рабы. Не самая приятная компания, можешь поверить.
Потом мы увидели Целий, увенчанный красивыми виллами, а по правую руку от него — Авентин.
— Там живут одни торговцы и плебеи.
— Плебеи? — переспросил Александр.
— Люди, у которых нет большого надела земли. В общем, не всадники.
— Значит, Цезарь — всадник?
— Ну нет, — всплеснул руками Марцелл. — Наш клан гораздо выше. Мы — патриции, живем на Палатине, там, где Октавиан возводит крупнейший храм Аполлона.
Тут он указал на холм со срезанной вершиной. Здания из полированного мрамора и порфира взбирались по его склонам, белоснежно сияя на фоне бледно-лазурного неба. Конечно, этот пейзаж не мог сравниться с александрийским, но я уловила в нем некую красоту.