Дочь императора
Шрифт:
Было решено отпраздновать помолвку в следующий четверг. Всю ночь со среды на четверг Маргарита провела в слезах, моля Бога дать ей силы выдержать свое великодушное самопожертвование.
Когда она сошла к завтраку, Флориан был поражен переменой в ее лице.
Пользуясь минутой, когда, по уходу баронессы, они остались вдвоем, он встал на колени перед Маргаритой и нежно взял ее за руку.
– Маргарита, – сказал он ей. – Несмотря на уверения, что чувства ваши ко мне не изменились, я обеспокоен. Вы печальны, страдаете и не хотите открыть причину вашей горести и страдания. Неужели вы не
– Я вам верю, Флориан! – прошептала молодая девушка, невольно сжимая руку рыцаря. – Вы добры, и я вас люблю, Флориан, – продолжала Маргарита с глубоким волнением. – Я вас люблю, как брата, – прибавила она едва слышно; но Флориан слышал только начало фразы, которое наполнила восторгом его сердце.
Ободренный словами молодой девушки, он хотел, наконец, открыть ей свое сердце, всю любовь, которую заключало оно, и Маргарите приходилось испытать одну из тех пыток, которые ее страшили. Но вошедший слуга объявил Флориану, что его спрашивает какой-то незнакомец.
– Его имя? – спросил с нетерпением Флориан.
– Он не говорит.
– Пускай он придет в другой раз. В настоящую минуту я не могу его принять.
– Он поручил передать вам это, сударь.
Слуга подал Флориану золотое кольцо, на котором были вырезаны три слова: «По первому призыву». Флориан вздрогнул и побледнел.
– Что такое? – спросила Маргарита. – Недобрая новость, Флориан?
– Нет, – проговорил он задыхающимся голосом, – нет… Это друг, приезда которого я не ожидал… Я должен поговорить с ним… До свидания, Маргарита… Помолитесь за меня…
Он поцеловал руку молодой девушки и удалился вслед за слугой.
IX
Человек, ожидавший Флориана, был мужчина лет тридцати, хотя по-видимому ему и можно было дать за сорок, до того лицо его было изборождено глубокими морщинами и носило следы усталости и болезни. Его высокий стан уже горбился, как у старика. Его впалые глаза блистали болезненным блеском от лихорадки, снедавшей тело и мозг незнакомца.
Его и без того уже высокий и широкий лоб казался еще выше от недостатка волос. Довольно большой рот его имел странное выражение сарказма и энергии.
По временам исхудалые руки его судорожно сжимались, как бы стискивая перо или рукоятку меча.
Хотя он и носил одежду дворянина тогдашнего времени, но вместо сапог был обут в толстые, изношенные и запачканные грязью башмаки, облегчавшие долгую ходьбу по дурным дорогам.
Человек этот казался очень усталым.
Он сидел в кресле, руки его безжизненно висели вдоль тела; голова была закинута на спинку кресла – вся поза показывала слабость и истощение.
Но, тем не менее, при входе Флориана незнакомец быстро встал и твердыми шагами подошел к молодому человеку.
– Флориан, – произнес он, – узнаете ли вы меня?
– Да будет благословен приход ваш в этот замок, Ульрих
– Благодарю тебя за твое приветствие, – сказал Ульрих. – Но такие гости, как я, редко приносят с собой радость; чаще они бывают причиной горести и слез.
– В замках, может быть, – сказал Флориан, – но в хижинах приход подобных гостей скорее осушает слезы, чем заставляет проливать их.
– Флориан, – прервал его Ульрих, – минуты мои сочтены и даже другу я не могу пожертвовать часом. Минута настала, готов ли ты следовать за мной?
– Через несколько дней, Ульрих, – отвечал рыцарь.
– Взгляни на это кольцо и вспомни твой долг и твою клятву, – сказал Ульрих. – По первому призыву.
– Сегодня именно назначена моя помолвка…
– С дочерью императора, – прервал его Ульрих. – Я знаю это, потому-то я и пришел сегодня утром. Брак этот не должен состояться, Флориан.
– Отчего?
– Неужели красота женщины заставила тебя забыть все величие и святость дела, которому ты поклялся служить? Слушай, Флориан: когда я тебе объяснил, два года тому назад, в каком положении находятся наши крестьяне-христиане, с которыми обращаются как с вьючными животными, оправдываясь тем, что они носят название рабов и вассалов – твое благородное сердце содрогнулось от их страдания. При виде этих ужасов, сердце твое возмутилось. Ты поклялся перед Богом пожертвовать твоим состоянием и жизнью для облегчения участи несчастных угнетаемых. Ты поклялся покинуть все, что было дорого тебе на земле, отказаться от своих титулов, от своего имени, семейства и посвятить себя всецело святому делу свободы и единства Германии. Правду ли я говорю?
– Правду, – прошептал Флориан, – и чего бы мне ни стоило, я останусь верен моей клятве. Но я у вас прошу несколько дней, несколько часов даже… Если бы вы знали, как прекрасна Маргарита и как я ее люблю!
– Если же ты ее любишь, так сегодня же должен оставить ее, потому что не имеешь права соединять участь свою с ее участью. Разве забыл ты, что нас ожидает, Флориан? Между тем я честно предупредил тебя обо всем. Тебе известна жизнь моя с некоторых пор, жизнь, полная трудов, борьбы, лишений и беспрестанных разочарований; такова, конечно, будет и твоя, мой друг. Апостол всегда мученик. Освободить христиан от рабства – дело святое, и только на небе мы можем ждать себе за это награды. Но здесь, увы! Эти самые крестьяне, ради которых мы жертвуем собой, может быть первые подымут на нас руку.
– Ты прав, – прервал его Флориан, – ты прав, Ульрих… Благодарю тебя, что ты напомнил мне мой долг, я готов следовать за тобой. Прошу у тебя только времени проститься с моей матерью и с Маргаритой…
– Не делай этого, Флориан. Это расстроит тебя, встревожит их. Зачем подвергать себя мольбам, которые истерзают твое и их сердце… Уйдем сейчас же.
– Позволь по крайней мере написать моей матери.
– Напиши несколько строк.
Флориан сжал свой лоб, как бы желая сдержать мысли, волновавшие его мозг, и стал писать. Он уже кончил письмо, когда баронесса Гейерсберг, обманутая безмолвием, царствовавшим в комнате, и, полагая, что она пуста, вошла в залу.