Дочь адмирала
Шрифт:
Иногда я бывала ужасно упрямой. В конце концов Юра сдался, поставив передо мной штангу.
— Попробуй. Но если не сможешь поднять, сдавайся сразу — до того, как что-нибудь повредишь.
При моем упрямстве одного намека, что я не смогу выполнить то, что под силу моему кумиру, Юре, было достаточно. Я преисполнилась решимости справиться со штангой, только бы доказать Юре, что могу это сделать,
Я ухватилась за ручку утюга и присела перед ним на корточки, как это делал мой брат. Затем, собрав все силы, и впрямь подняла его на несколько сантиметров; но когда, пытаясь поднять его еще выше,
— Все в порядке? Сядь-ка! — бросился ко мне Юра.
Я почувствовала, как распухает большой палец, и когда Юра попытался снять полуботинок с ноги, завопила как резаная. А уж когда я увидела кровь, сочившуюся сквозь дырочки в носке, вопли перешли в настоящую истерику.
Юра вскочил:
— Вика, сиди на месте. Не двигайся. А я побегу за мамой.
Казалось, прошли часы, прежде чем он вернулся с мамой, хотя, скорее всего, на это ушло минут пятнадцать, не больше. Бросив взгляд на полуботинок, мама велела Юре взять меня на руки. Он поднял меня, и вместе с мамой они потащили меня в местную больницу в ту пору это был маленький домик, где работали врач и две медсестры.
На крики мамы о помощи к нам вышел врач — невысокая женщина с пучком каштановых с проседью волос.
— Перестаньте орать, женщина, — слегка скривив рот, обратилась она к маме. — Это же больница.
Как мне ни было больно, я испугалась. А мама - нет.
— У ребенка тяжелая травма. Окажите ей помощь.
Врачиха мельком взглянула на мою ногу:
— Мало-помалу кровь остановится, ребенок будет жить.
Мама подошла к ней вплотную:
— Вы окажете ей помощь, и немедленно, не то я сообщу о вас куда надо. И вы, и вся деревня в курсе, что НКВД проявляет особый интерес к моей семье. Они хорошо знают меня, а потому прислушаются к моим словам.
Мамина речь произвела должное впечатление. Врачиха позвала медсестру, и та объяснила Юре, в какой кабинет меня отнести. Дав мне какое-то болеутоляющее, врачиха разрезала полуботинок. Большой палец распух до невероятных размеров. Он был раздроблен. Врачиха наложила на него лубок, накрепко забинтовала и сказала маме, что на заживление потребуется какое-то время, но с пальцем все будет в порядке.
Юра отнес меня домой.
Этот инцидент стал решающим для мамы. Bce! От Полудино, где все обращаются с ней как с отверженной, она получила свое сполна. Уложив меня в постель, она велела Юре оставаться со мной до ее возвращения.
Вечером мама рассказала нам, что предприняла. Она направилась прямиком в кабинет того человека, у которого ей дважды в неделю полагалось отмечаться.
— С меня достаточно, — решительно заявила она. — Более чем достаточно.
И все ему выложила. И про то, что произошло в больнице, и про двух мужчин в джипе, и как я чуть не утонула, и как отравили Рекса. Мужчина не проронил ни звука, к тому же, по маминым словам, она и не дала ему такой возможности. Свою речь она закончила так:
— Если ваши люди посчитали разумным арестовывать моих двух сестер невесть за что, это одно дело. Наказывать меня — тоже ваше дело. Но я не потерплю, чтобы страдали невинные дети.
К
— Представляете! — сказала мама. — Какой оказался добрый! — в ее глазах стояли слезы, впервые на моей памяти.
Через месяц с небольшим мы получили разрешение перебраться в Петропавловск. Когда мама сообщила нам эту весть, я запрыгала от радости.
— Я еду в Петропавловск! Я еду в Петропавловск! — выкрикивала я. Я была весьма эмоциональным ребенком.
Конечно же, я не имела ни малейшего представления, где находится Петропавловск.
— Он ближе к Москве, чем Полудино? — спросила я.
— Настолечко ближе, — ответила мама, сводя большой и указательный пальцы.
— А из Петропавловска видно Москву? — не унималась я.
Она рассмеялась:
— Нет, даже если у тебя будут самые-самые огромные глаза в мире. Он тоже в Казахстане и стоит на реке, которая называется Ишим. Транссибирская железная дорога пересекает эту реку как раз в Петропавловске. Вот это ты увидишь.
Я искренне верила, что Петропавловск будет похож на ту Москву, какой описывала ее мама. Все оказалось не так, хотя он и был в десять раз больше деревни Полудино. Дома, в основном деревянные, были, за редким исключением, не выше одного этажа. Дороги немощеные, но по одной из них довольно часто проезжали машины. Несколько фабрик нещадно выбрасывали в небо клубы дыма. В городе было даже несколько кинотеатров, хотя никто из нас туда не ходил из-за постоянной нехватки денег.
С того самого момента, как я увидела Петропавловск, я все время ждала перемен. Мама сказала, что я пойду в детский сад, а это значило, что я встречусь с детьми моего возраста. У меня появятся друзья.
Мама сняла для нас комнату в доме, хозяйкой которого была пышногрудая женщина по имени Олимпиада, любившая свой дом и свои вещи куда больше, чем кого-либо из жильцов, которым сдавала шесть комнат. Но меньше всего она любила детей. Если я начинала прыгать в коридоре, она испепеляла меня свирепыми взглядами и совершенно не терпела, когда мне случалось дотронуться рукой до стен.
Из мебели в нашем распоряжении по-прежнему, как и в Полудино, были две кровати, два стола и четыре стула. За тем столом, что побольше, мы ели, а у моего стула не хватало одной ножки, и вместо нее мы подложили под стул ящик. На всех была одна общая кухня, где все жильцы норовили готовить еду в одно и то же время. Туалет, конечно же, находился во дворе.
Жизнь наша по-прежнему была трудной. Мама снова стала работать бухгалтером, с девяти утра до семи вечера, шесть дней в неделю, и даже больше, если удавалось получить сверхурочную работу. У меня остались весьма смутные представления о ценах той поры, но кое-что я помню. Мама получала семьсот рублей в месяц, а комната стоила двести пятьдесят. Таким образом, на расходы для семьи из четырех человек оставалось четыреста пятьдесят рублей. Помню, килограмм масла на базаре, где торговали колхозники, стоил пятьдесят рублей. Излишне говорить, что масла и мяса на нашем столе никогда не было.