Добрый доктор
Шрифт:
Взлет был ослепительный, экстраординарный. Звездный час затянулся надолго: отца до сих пор подобострастно приглашали на обеды, привлекали к участию в торжествах, звали читать лекции и избирали в комитеты. Цирк, да и только. Никого не смущало, что единственное крупное достижение моего отца имело место пять, десять, тридцать лет тому назад и с тех пор он не сделал ничего значительного. Нет, он навек остался талантливым и молодым.
Все это стало для меня тяжелым бременем. Я жил с чувством, что должен доказать: и я чего-то стою. Я воображал, что хочу стать таким, как отец, и что это несложно. Но,
Услышав шаги отца, я поспешил присесть. Он переоделся в костюм для игры в гольф — свободные брюки и рубашку с коротким рукавом.
— Надеюсь, ты не обидишься, Фрэнк, но я договорился о матче, когда еще не знал, что ты приедешь.
— Ничего, я все равно сегодня утром поеду к Карен.
— Карен? В чем, собственно, дело, а? Что между вами произошло? — Посерьезнев, он уселся за стол. — Хочешь, я поговорю с Сэмом?
Сэм, отец Карен, был старинным другом моего отца.
— Что? Нет-нет, не стоит. Это ничего не изменит.
— Ты уверен? Мягко на нее надавить…
— Поговорите, я вас оставлю, — сказала Валери.
— Нет, не надо. Вопрос уже не подлежит обсуждению, — твердо сказал я.
Только этого и не хватало, чтобы мой отец шептался с Сэмом, воображая себе, будто может все уладить. Но отцу не нравилось, когда с ним смели разговаривать так безапелляционно. Он сердито обернулся к Валери:
— Эти цветы засохли.
Он имел в виду пышный букет на каминной доске. Лепестки побурели.
— Я говорила, чтобы Бетти их убрала.
— Тогда еще раз скажи. Мне неприятно на них смотреть.
У его экспансивного обаяния была своя оборотная сторона — приступы капризной раздражительности. И негодуя, и радуясь, он всегда был полностью зациклен на себе.
Я встал:
— Пойду приму душ, переоденусь… Увидимся позже.
— Фрэнк, ты же понимаешь, я не сую нос в ваши дела.
— Конечно, понимаю, папа.
В своей комнате я помылся, побрился, надел чистую одежду. Сквозь стены все время просачивались бесчисленные шумы просторного дома: рокот стиральной машины, мурлыканье кондиционеров, чуть слышная суета горничных, занятых уборкой. Столько звуков — непривычных, но памятных издавна. Лицо, которое глянуло на меня из зеркала в ванной, тоже совмещало памятное с непривычным. При внимательном рассмотрении все еще можно было найти в нем сходство с мальчиком со школьных фотографий. Но как же переменился этот мальчик! Румянец исчез, волосы потемнели и поредели, щеки и шея заплыли жиром. Лицо медленно ветшает: обвисает, отстает от костей, покрывается пятнами, родинками, сеточкой набрякших сосудов. Сквозь него уже проступает облик старика. Судя по выражению, это лицо побежденного.
Карен и Майк занимали просторный пентхауз в той части города, где возвышенностей почти не было. Здесь жили представители среднего класса. Не самый дорогой район. Но Сэм, отец Карен, владел всем кварталом, как и несколькими кварталами неподалеку. У него имелась недвижимость по всей стране. Пентхауз он подарил Карен на свадьбу, когда она вышла за меня замуж.
Сэм знал моего отца много лет — они вместе учились в университете.
Сэм меня недолюбливал. Я ему никогда не нравился. Возможно, он провидел то, чего не решались признать ни я, ни отец: я сделан не из того теста, что Фрэнк Элофф-старший, и блестящего будущего мне не видать. Однако Сэм милостиво смирился с тем, что его младшая дочь и я полюбили друг друга. Карен я знал с малых лет. Наш брак был в каком-то смысле предопределен заранее. Мы принадлежали к одному и тому же социальному слою. Выросли в схожих семьях, состоятельных, привилегированных, обязанных своим благополучием энергии отцов — целеустремленных выходцев из низших классов. Тот факт, что ни я, ни Карен не были наделены исключительными способностями, ничего не значил, — были бы деньги, а исключительность приложится.
Карен была непоследовательна. Принималась чему-нибудь учиться и вскоре все бросала ради нового увлечения. В конце концов она окончила актерскую школу. Уверяла, что жить не может без театра, но, сыграв несколько неблагодарных ролей третьего плана, забросила и сцену. Поженились мы вскоре после того, как окончилась моя двухлетняя служба в армии. В то время Карен занялась бизнесом. Они с моей тещей открыли пару сувенирных магазинов. Торговля пошла бойко, но спустя некоторое время Карен заскучала. В тот пустопорожний период, когда она изображала из себя праздную домохозяйку, и начался ее роман с Майком. Некоторое время я изводил себя мыслью: «Если бы только она работала…»
Теперь Карен называла себя дизайнером по интерьерам. Нужно признать, чувство стиля у нее было. Она преобразила свой пентхауз, превратив его из помпезного мавзолея в уютное, полное света и свежего воздуха жилище, пускай и чересчур шикарное по моим меркам. Открытая планировка, деревянные полы, панорама города в высоких окнах.
Когда я пришел, мать Карен, Джаки, как раз собиралась уходить. В туфлях на высоких каблуках, она осторожно переставляла ноги, точно опасаясь за устойчивость волосяной башни на своей голове. Дряхлая, безупречно ухоженная. Ее иссохшее лицо скрывалось под настоящей маской из кремов и пудры. Когда Джаки улыбнулась мне — чопорно, формально-вежливо, — по маске пробежала трещина. Джаки безразлично подставила мне щеку.
— Фрэнк, — проговорила она. — Я знаю, тебе назначено. Не буду тебя задерживать — ухожу, ухожу.
— Я думал, вы с Сэмом во Франции.
Шесть лет назад они эмигрировали.
— Приехали по делам. Уже третий раз за год. Ты же знаешь Сэма: он не дает себе отдыха.
— Да, верно.
— А ты, Фрэнк? Все горишь на работе?
— Э-э… Да. Как обычно.
— Я слышала, вы там делаете большое дело. В деревнях чернокожих.
Карен приветствовала меня лишь после того, как за ее матерью закрылась дверь. Мимолетно, холодно ткнулась губами мне в скулу. Я на секунду прикоснулся ладонями к ее костлявым бедрам.