Добрыня
Шрифт:
Сдираю простынь с кровати, распахиваю окно.
Не нужен он мне. Не нужен.
Непонятный, большой, как медведь. Не толстый, а именно большой.
Твержу себе без остановки вторую неделю ,а сердце в груди болит и стонет. Тянет меня к нему. В его руках так спокойно, с ним мне хорошо. Сердце к нему рвётся.
Но я не должна доверять сердцу. До добра это не доводит. Хотя бы взять Ратмира. Его всегда тянуло из семьи. Все девушки, которые у него были русские. И я знаю, как про него отец говорит, когда брат не слышит: “Позор семьи”.
А я так не
И ведь как с ним быть? А если он и правда пойдёт к отцу завтра, позором семьи стану я. Данил слов на ветер не бросает. Если он сказал, значит, так и поступит. А я должна остановить его.
Беру в руки телефон, несколько секунд думаю лучше написать или аудио отправить. И решаю, что голосовое будет лучше.
“Данил, я больше не хочу видеть тебя, – замолкаю, не знаю, что сказать дальше. Удаляю запись. Но я должна записать это аудио. Должна.
Лучше разорвать нашу связь рывком. Потому что как я хотела выждать, чтобы он сам понял, не получилось. Значит, нужны более решительные действия.
Сердце колотится в груди. Несколько секунд дышу носом, чтобы успокоиться. И снова жму на микрофон.
“Данил, я не люблю тебя. Прости. Если сможешь понять. Я влюбилась в другого, и мне повезло, что этот другой и есть мой будущий муж. Санко хороший мужчина, он бы тебе понравился. Он добрый, такой же справедливый, как и ты. Мне с ним хорошо”.
Палец срывается, чувствую, как по щекам текут слёзы. Злюсь на себя за них.
Я ведь правду сказала, Санко хороший.
Вижу, как сообщение доходит до Данила, как галочки окрашиваются голубым.
Проходит минута, две, пять, десять.
Неужели даже ничего не скажет? Наверно, я разбила ему сердце своим предательством. Поэтому и плачу, Данил хороший человек, мне не хотелось бы делать ему больно. Он многому меня научил, мы провели вместе не одну ночь. И когда я думаю, что он больше ничего не напишет, приходит СМС.
“Тогда почему ты ни разу не сказала, что любишь его?”
Потому что и не люблю, – отвечаю вслух , а в ответ пишу другое.
“Ты же знаешь, как я отношусь к любви. Её не существует. Это просто страсть и желание обладать друг другом”.
“Ты хочешь его?” – прилетает ответ.
Хочу ли я Санко? В памяти всплывает образ молодого мужчины. Ему двадцать два, он ненамного старше меня. Может, поэтому мне с ним легко. Данил старше, намного. Санко темноволосый, черноглазый, а у Данила русые волосы и голубые глаза. Санко выше меня ненамного, я чувствую себя с ним, что мы наравне. А Данил выше, когда мы стоим, я иногда даже в глаза заглянуть ему не могу. Он большой, а я рядом с ним маленькая. И мне это не нравится.
Мы не были близки с Санко, но он мне не противен. Целоваться с ним было приятно. Правда, в жилах не струится лава, как с Данилом. Но ведь это неважно. Страсть проходит, семья и близкие остаются.
“Да, хочу,” – вбиваю буквы с ожесточением, надеюсь, ему этого хватит, чтобы осознать и больше не мучить меня вопросами.
“Не верю,” – он никак не сдаётся.
“Поверь, Данил. Я больше тебя не люблю. Мне просто
Ответ не приходит ни через час, ни утром.
Наконец, я добилась своего.
Прощай, Данил, прощай, – мысленно прощаюсь с ним и ставлю точку.
Глава 4
(Данил)
Сижу в тёмной комнате. Свет не включал уже дня три. Передвигаюсь по квартире в сумерках. Все окна задёрнуты шторами. Телефон валяется разряженным не первый день.
Плевать. Не хочу сейчас ни с кем говорить. Надо пережить сложный этап в своей жизни. И всё пройдёт.
Закуриваю сигарету, выдыхаю дым в потолок. В лучах заходящего солнца, которые пробиваются в щель задёрнутых штор, танцуют пылинки.
Чёрт знает когда здесь прибирались.
А мне и так хорошо. Не хочу ничего менять и впускать сейчас в квартиру хоть кого-то.
Снова затягиваюсь. Будто дым и глубокая затяжка помогают бороться с той силой, что давит мне на грудь. Я будто под пресс попал, и он давит и давит.
Будь я волком или собакой, наверно, бы завыл.
А будучи человеком, у меня нет такой возможности.
“Мужчины не плачут,” – так всегда говорила мне бабушка.
Я не боялся боли, даже когда бабка била меня за проказы проводом или прутом я никогда не выл и не рыдал.
Мог стерпеть любую боль.
Когда в армии поступили из учебки и проходили, посвящение терпел. Хотя от игры в оленя, которую устраивали нам деды, синяки на лбу не заживали месяцами. Ни пятничные бои, которые также устраивали нам деды, выставляя друг против друга, и мы бились насмерть, ни пробежки маршем на десятки километров с оборудованием не причиняли такой боли.
А сейчас я чувствую себя выпотрошенным, пустым.
Новая затяжка.
Выдох.
От дыма уже слезятся глаза. А может, не от дыма…
Если бы я знал, что Софа не по своему желанию замуж идёт, если бы только намекнула, что я ей нужен. Я бы выкрал её, горы свернул, но не дал бы её никому.
Глупо, безнадёжно и тошно.
А ещё противно от самого себя, за свою слабость, за то, что сижу здесь, хотя должен быть сильным, а не сидеть в темноте и лелеять воспоминания.
Просто мне здесь было хорошо. И я думал, нам было хорошо. Два года она приходила в мою квартиру.
Я обожал, когда она находилась рядом. Всё как будто оживало вокруг. Софа своей страстью и жизнью заражало всё вокруг. Наводила порядок, готовила нам ужин.
И первый раз у нас был здесь. В этой комнате.
До сих пор тени прошлого стоят перед глазами.
Как она смотрит на меня, как трепетно стесняется и отдаётся.
Я не торопил её. Ждал, когда сама решится. Если бы сказала, что секс будет после свадьбы, я бы терпел.
Не изменял, искренне любил и ждал.
Другие женщины не существовали для меня, они меркли рядом с Софой. И мне было абсолютно всегда плевать, что она цыганка.