До встречи в Дубае
Шрифт:
3-й год. Глава 13
3-й год. Глава 13
Мне пришлось позабыть дубайскую сказку. На долгое время я полностью ушла в себя и выныривала из глубокого омута, только чтобы поговорить с дочерью.
У памяти есть потрясающее свойство записывать мельчайшие детали происходящего, особенно в стрессовой ситуации. Однако наша возникла так резко, что я помню только обрывки разговора, последнего разговора с мужем. В тот день он решил забрать меня с работы, мы застряли в пробке и решили дать круга по МКАДу. Монотонные пейзажи, меняющиеся на плотные муравьиные застройки, почти усыпили меня. Несколько раз я силилась держать веки
Я ничего не увидела, но запомнила ряд звуков, которые до сих пор периодически возвращаются с приступами паники. Первый – это скрежет металла пересекаемых ограждений между внутренним и внешним кругом. Муж как раз рассказывал, что на некоторых участках дороги уже поставили бетонные отбойники, и мы, конечно, остановились именно там, где их еще не было. Я не успела открыть глаза, когда произошел удар.
Следующий – это треск стекла, которое я выбила головой, после чего меня выкинуло из машины на грязный, но мягкий нетоптанный снег. Я скорей всего сломала бы себе все кости, если бы меня выкинуло через лобовое стекло, но меня отбросило в сторону, и я перелетела две полосы, чтобы приземлиться за спасительными ограждениями. Так рассказали в скорой, когда я очнулась. Как открылась дверь и почему ремень безопасности не удержал меня на месте, - я не знаю. Никто так и не ответил мне на эти вопросы.
В темном холодном мареве я услышала третий звук, устрашающий и леденящий кровь: чей-то истошный вопль. Точно мужской. Потом он часто снился мне в кошмарах, и я прорабатывала его с психологом или психотерапевтом – не знаю, как правильно. Но сниться он мне перестал, когда я пришла на очередной сеанс и врач сообщила, что утробный истерящий голос принадлежал моему мужу. Могла бы и догадаться. Я попросила без подробностей, потому что могла представить, что осталось от тела после наезда фуры, набитой увесистым грузом.
Похороны мужа я пропустила. Все произошедшее навалилось на меня в первые же минуты после пробуждение. Дочка вскрикнула и подбежала. Она была растрепана и с красными глазами, но обнимала и целовала. Сказала, что я в коме провалялась неделю. За это время мужа успели кремировать, так как на семейном кладбище уже нельзя было подхоранивать. И я даже не смогла попрощаться. Вот так он ушел из моей жизни без предупреждения и без права прощания… и прощения.
Меня еще несколько дней продержали в больнице, чтобы проконтролировать анализы. Ева боялась оставаться в пустой квартире, даже при том, что сейчас там жили ее бабушки и дедушки. Чтобы ее оставили со мной в одной палате, она угрожала врачам самоубийством. Больница пошла нам навстречу, и вскоре дочка постоянно маячила перед глазами. Насколько бы я не любила ее, но мне катастрофически нужна была тишина.
Днем мне приходилось общаться с Евой, слушать ее, реагировать, и только ночью, когда она засыпала, в долгие пустые паузы я много думала. Много вспоминала, много винила себя. Не я ли навлекла на нашу семью это несчастье? Не я ли оборвала нашу связь, связав себя с другим невидимыми, но разрушающими узами? Или та бабулька прокляла нас? С мужем уже не быть вместе, а с другим не иметь возможности быть вместе. И пусть я не верила в проклятья и наговоры, но чувствовала, что внешние силы повлияли на произошедшее.
Но вывод я сделала неожиданный: я должна быть одна. Больше я не должна ломать жизни, калечить судьбы, - хватит и двух. А теперь еще и наше с дочкой будущее висело на волоске. Неопределенное. Я не знала, как она отреагирует, когда отойдет от шока. Сейчас,
Крики разрывали меня изнутри, но я не позволяла им выходить из меня. Только сильнее стискивала зубы и закрывалась подушкой, чтобы дочка не слышала мои всхлипывания. В плохие дни дежурная медсестра вводила мне успокоительное, в хорошие – меняла мокрую подушку на сухую.
А потом я вернулась домой, где каждый угол кричал, что я виновата, что вернулась одна. Поэтому вместо положенного отпуска, я вышла на работу. Начальник настоял хотя бы на половине дня, и я согласилась, чтобы забирать дочку со школы. Ева, конечно, уже давно ходила сама – это был этап ее взросления, и нам с мужем пришлось смириться и нервно теребить телефоны до ее звонка, что она дошла. Но сейчас мне было необходимо чувствовать, что я кому-то нужна, раствориться в ком-то, чтобы не думать о себе. Теперь, когда семейное гнездо развалилось, мне казалось, что дочке нужна была моя поддержка.
От всех командировок я отказалась, естественно, чтобы не оставлять дочь одну. Но начальник и не предлагал мне, не трогал, не ругал, не хвалил, и просто давал новую работу, чтобы занять руки и отвлечь мысли. На фоне общего горя мама и свекровь совсем сблизились. Отец и свекр, тоже ладили сносно, но к нам с дочкой подходить боялись. А мы с Евой болтали и болтали. Иногда мы пропускали работу и учебу, и никто не пытался нам звонить и выспрашивать причины.
Тогда-то я и поняла, что работа не спасает, а дом давит. И искала возможности изменить ситуацию. А потом откровенно поговорила с дочкой, что не могу больше в этой квартире, не могу на этой работе, а может и в городе. Я думала, от нее посыпятся обвинения и угрозы, начнутся обиды и грызня, но к моему удивлению, она все восприняла легко, даже с облегчением. Она обняла, обрадовавшись, что я наконец заговорила с ней о самом важном. С ее стороны казалось, что я закрылась и так останусь искусственной улыбкой на стертой личности. Поэтому даже отдаленный разговор был воспринят с воодушевлением.
И мы начали говорить. Я спросила ее о самом больном: как она пережила первые дни? Как она пережила первые недели и месяцы? Что она переживала сейчас? И что мне нужно сделать, чтобы стать ближе? А она меня спросила про аварию, про себя – вдруг мне больно смотреть на дочь, потому что она так похожа на отца – и про планы на будущее и на работу.
Родитель во мне торжествовал, что я смогла узнать, что творилось в душе дочки. И стало немного легче, когда я сама сумела рассказать хоть часть из того, что можно было открыть ей.
Шли месяцы. Про свой день рождения я даже не вспомнила, но родные все равно приехали. И привезли вкусной еды. Мы наконец нормально поели, потому что я забыла, когда стояла у плиты, а дочкины эксперименты пока были неудачными. Я в шутку покрасилась в черный цвет и говорила всем, что на хеллоуин я буду черной вдовой. Обычно людей передергивало от такой шутки, но дочка всегда смеялась вместе со мной, хотя и призналась, что цвет мне совсем не идет.
Однажды я перебирала вещи и нашла жемчужную пару. И вспомнила, что эту дверь я для себя закрыла, когда уезжала последний раз, но теперь она снова манила. Я дождалась дочку с прогулки и спросила: