До горького конца
Шрифт:
— Какое дикое предложение, Губерт! Ты слышал тысячу раз, что в Испании нет гостиницы, в которую могла бы войти порядочная женщина. Разве ты не помнишь историю о содержателе гостиницы, который был в то же время сапожник и стряпал котлеты на своем грязном кожаном переднике. Каково есть котлеты, приготовленные на кожаном переднике! Притом ты знаешь, что я обещала быть у Клеведонов после пятнадцатого августа. Двадцать девятого день рождения сэра Френсиса, и в парке будет завтрак, а вечером бал и праздник для фермеров и вообще для бедных.
— Неудачный, конечно, — сказал Гаркрос сухо. — Все такие праздники,
— Не понимаю, что у тебя за таинственная причина отговариваться от этого визита, Губерт! — воскликнула мистрис Гаркрос с очевидным неудовольствием. — Можно предположить, что у тебя действительно связаны с этим местом какие-нибудь воспоминания, или такие приятные, что тебе не хочется посетить опять это место при изменившихся обстоятельствах, или такие печальные, что тебе тяжело возобновить их.
Мистер Гаркрос нахмурился и взглянул на Уэстона.
Ему тотчас же пришло в голову, что подозрение жецы его возникло не без содействия этого человека.
— Я не имею никакой таинственной причины отговариваться от поездки, в. Клеведон, — сказал он, — и, конечно, поеду, если ты так настаиваешь. Я еще никогда не отказывался исполнить твое желание, когда имел возможность его исполнить. Но повторяю тебе, что я терпеть не могу гостить в чужих домах. Когда я имею возможность отдохнуть, — а ты знаешь, что это случается редко, — я хочу жить как мне хочется, а не по чужому звонку. По окончании сезона я всегда стремлюсь пожить подальше от Вест-Энда. Я охотно отправился бы с тобой в Алжирию и пожил бы с маврами, или устроил бы экспедицию в арктические моря, если б имел на это время. Все что угодно, только не загородная Бельгревия, Тубурния или Кенсингтония.
— Жаль, что обязанности цивилизованной жизни не позволяют нам отправиться на северный полюс, — возразила мистрис Гаркрос с саркастическим смехом. — Но если ты не дорожишь друзьями, то я ими дорожу и очень не желала бы огорчить Жоржину Клеведон. Бедное дитя! Ей будет сначала очень трудно управлять таким большим домом, как Клеведон, и я обещала помочь ей.
— Как! Разве ты смыслишь что-нибудь в этом искусстве? — спросил Гаркрос удивленным тоном. — Разве ты когда-нибудь унижалась до таких мелочей, как хозяйство? Я думал, что Флюмен и мистрис Канди управляют всем нашим домом.
— Как ты бестолков, Губерт. Я конечно, никогда не стану исполнять в своем доме должность экономки. Я никогда не вмешивалась в хозяйство, и ни одна женщина, желающая занимать приличное положение в обществе, не должна обременять себя такими пустяками. С папа у меня было сделано на этот счет условие: «Я никогда не вмешиваюсь в ваши распоряжения, — сказала я, а вы не тревожьте меня никогда хозяйственными потребностями».
— В таком случае не лучше ли было бы послать в Клеведон мистрис Канди? Она научит Жоржину хозяйству.
— Неужели ты в самом деле думаешь, что леди Клеведон нуждается в советах, касающихся супов и желе, жалованья слугам, мыла, свеч и так далее? Я взяла на себя научить ее занять подобающее ей положение в графстве.
— Но, душа моя, знаешь ли ты сама что-нибудь
— Я знаю общество, — возразила Августа с достоинством. — Кентское высшее общество не отличается от общества Мастодонт-Кресченда.
— К сожалению, ты права, — возразил мистер Гаркрос со слабым вздохом. — Говорят, что печатный станок уничтожил волшебниц, а я к этому прибавлю, что железные дороги уничтожили всякую индивидуальность в людях. Сельский джентльмен теперь не существует. Если бы сэр Рожер Коверли был еще жив, кто отказался бы погостить у него? Интересно было бы также провести неделю у сквайра Уэстерна; это был человек оригинальный.
— Так я могу надеяться, что ты поедешь со мной в Клеведон, — сказала Августа после небольшой паузы, в продолжение которой она возвратилась к своей книге, а мистер Гаркрос к созерцанию моря с нависшими на нем тяжелыми тучами. Уэстон стоял спиной к камину, делая вид, что читает Times. Предыдущий разговор имел для него особый интерес. Он все более и более убеждался, что пребывание мистера Вальгрева в Кентской ферме было связано с каким-нибудь эпизодом, о котором не мешает навести справки.
— Я поеду, если ты желаешь. Мне все равно, где ни провести последние недели августа.
— Мы не пробудем там более двух недель, — сказала мистрис Гаркрос, смягченная уступчивостью мужа, — а потом, если тебе не шутя хочется на континент, я с удовольствием поеду куда тебе угодно.
— Даже на северный полюс? — спросил мистер Гаркрос улыбаясь. «Если бы мы проводили жизнь в полярных странах, наши отношения не могли бы быть холоднее, чем теперь», — прибавил он про себя.
— Уэстон тоже приглашен, — продолжала мистрис Гаркрос. — Сэр Френсис пригласил его, когда они встретились в сквере. Папа предпочитает остаться здесь с своею подагрой. Я не думаю, что в Клеведоне собралось большое общество. Сэр Френсис имеет еще мало знакомых в Англии, а Жоржи, конечно, не захочет наполнить дом своею родней.
Итак, было решено, что Губерт Гаркрос отправится в Клеведон и будет есть, пить и веселиться там, где он провел один счастливый летний день и где все должно было живо напоминать ему о Грации. Он вспомнил комнату с полукруглым окном, в которой он открыл ей свою роковую тайну и в первый раз держал ее в объятиях и подумал, какова теперь эта комната, изменилась или нет, и что он почувствует, войдя в нее опять?
Долго после страшного ноябрьского дня жил он постоянно в опасении встретиться с кем-нибудь из родни Грации Редмайн. Но страх его оправдался только посещением Джона Ворта, который обвинил его довольно прямо в том, что он соблазнил и увез Грацию и которому он солгал без зазрения совести. Мало-помалу опасения его рассеялись. Он слышал о переселении мистрис Джемс и всего ее семейства, слышал, что Брайервудская ферма стоит пустая и считал себя в безопасности. Тем не менее ничего не могло быть ему неприятнее поездки в Клеведон, и он согласился на эту поездку только из опасения возбудить подозрение в жене. Если б у него спросили, чего он опасается или почему он, человек вовсе не склонный к мечтательности, так боится увидеть опять знакомые места, его ответ был бы самый неопределенный. Он только знал, что ему неприятно это посещение и что он дал согласие против своего убеждения.