До горького конца
Шрифт:
«Для чего мне нужен сын? — спрашивал он себя. — Что могу я передать ему? Имя, не отличенное ничем, кроме дешевой известности, которую я приобрету для него, кровь эгоиста и прошлое, которое хуже, чем если бы его совсем не было. И когда дети стали бы подрастать, разве их чистые глаза не разглядели бы того, чего не видит их мать, — холодности и бессердечности нашего союза. Нет, лучше остаться бездетным, чем увидеть детей своих краснеющими за отца».
Но мистер Гаркрос нисколько не ошибся в своих расчетах, женившись на дочери Вильяма Валлори и наследнице Стефена Гаркроса. Деньги жены значительно повысили его профессиональное положение. Нет, кажется,
Были минуты в его жизни, когда он уверял себя, что он счастлив, что жизнь его полна и что то, чего в ней недостает, такой вздор, о котором не стоит и думать. Сидя иногда за своим обеденным столом в кругу любезных гостей и сознавая, что ему удивляются, завидуют, немногие, может быть, любят его, он начинал думать, что в жизни его есть все, что составляет счастье. Но вслед за такими минутами наступало разочарование, домашний очаг казался унылым, несмотря на свое великолепие, а общество нелюбимой жены наводило на размышление о том, что могло бы быть и что было.
Что же касается мистрис Гаркрос, она была вполне довольна. Она пользовалась обществом мужа, насколько это позволяли его профессиональные занятия. Ее образ жизни был его образом жизни, а если он иногда бывал принужден проводить много времени вне; дома, она не жаловалась. Мистрис Гаркрос не была ревнива, во-первых, потому, что муж не давал ей поводов к ревности, во-вторых, потому, что сама она не могла допустить, чтобы другая женщина могла произвести впечатление на человека, которого она удостоила своим выбором.
Муж ее не всегда имел возможность быть ее провожатым, но она редко являлась в общество одна. Уэстон Валлори был всегда к ее услугам. Он считал честью и удовольствием сохранить у мистрис Гаркрос должность ручной кошки, которую он так хорошо исполнял у мисс Валлори. Уэстон привозил ей новейшие фотографии для ее портфелей. Уэстон отыскивал знаменитых людей для ее вечеров, Уэстон помогал ей составлять списки гостей для ее обедов, Уэстон составлял меню,словом, Уэстон имел необыкновенное призвание ко всем мелочным занятиям, которыми пренебрегал Губерт Гаркрос. Последний видел, что Уэстон ухаживает за его женой и не мешал ему. Это избавляло его от излишних хлопот, а ревновать Августу ему и в голову не приходило. Она была выше подозрений.
В течение нескольких лет супружества не было нескольких часов задушевного разговора между мужем и женой. О детстве и юности Губерта Вальгрева, об его молодости с ее испытаниями и соблазнами, Августа не знала ничего.
— Я думаю, ни одна женщина не знает так мало о своем муже, как я о тебе, Губерт, — сказала она тоном жалобы.
— Потому что редкий человек может рассказать так мало о своем прошлом как я, — жалобно возразил мистер Гаркрос. — Некоторые люди имеют историю, я — никакой. Моя юность прошла в Регби и в Кембридже в беспрерывной работе. Я много трудился, милая Августа, и это все мое прошлое. Если в моей жизни должны быть необычайные события, они еще впереди.
Мистрис Гаркрос была замужем целый год, прежде чем проникла в квартиру своего мужа в Темпле. Однажды летом, когда ей неожиданно пришла фантазия дать обед в тот же день, она села в карету и отправилась прямо в Темпль. Ее ввели без доклада в приемную мужа. Мистер Гаркрос стоял, облокотись на конторку, и с утомленным видом перелистывал какое-то тяжебное дело. Он с невыразимым удивлением поднял глаза на жену.
— Августа! — воскликнул он. — Я так же мало ожидал увидеть здесь тебя, как принцессу Марию или какую-нибудь другую столь же важную особу. Разве в Кресченте землетрясение или что-нибудь в этом роде?
— Я пригласила несколько человек знакомых на обед, Губерт, и хотела предупредить тебя, чтобы ты обедал дома. Какая славная квартира! А я думала, что в Темпле все грязно и безобразно.
— Не везде, душа моя. Некоторые из нас дерзают жить удобно. Не хочешь ли хересу с содовою водой? Ведь у меня тут свой погреб.
— Ты знаешь, что я не пью вина до обеда. Какая славная картина, — воскликнула она, увидав картину над камином. — Это портрет? Славное лицо, но в нем есть что-то неприятное.
— Мне жаль, что оно тебе не нравится, Августа, — отвечал спокойно мистер Гаркрос. — Это портрет моей матери.
— В самом деле! Ты так скрытен относительно своего родства, что должен простить мне мои слова. Лицо очень красиво, конечно, но я не вижу в нем ни малейшего сходства с тобою.
— Сходства никакого нет. Я имею честь походить на отца и его предков.
— С какой насмешкой ты это говоришь. Можно подумать, что твой отец был очень дурной человек.
— Я и не говорю, что он был хороший человек. Я знаю о нем только то, что он был расточительный негодяй и что он пожал плоды своей расточительности, что случается не со всеми подобными ему негодяями.
— О, Губерт, можно ли так говорить!
— Это неприлично, не правда ли? Всякий отец должен быть безупречным в глазах своего сына. Знаешь, Августа, что у меня тяжелое прошлое и что для нас обоих лучше не касаться его. Я не могу говорить об отце хладнокровно.
— Как угодно. Но скажи мне, почему мистрис Вальгрев нарисована в таком странном костюме?
— Не знаю, может быть, это ее фантазия, а может быть, мода того отдаленного времени. Я был слишком мал тогда, чтоб обратить внимание на костюм. Эта картина наследственная и единственная, которою я обладаю.
Мистрис Гаркрос обошла комнату, осмотрела полки скнигами, камин с расставленными на нем пенковыми трубками, ящиками для сигар и табака, с часами в форме скелета и термометров в виде иглы Клеопатры, посмотрела на красивый вид из окна и осталась не совсем довольна, что муж ее имеет комнату много лучше той, которая была отведена ему в Мастодон-Кресченте. Она, однако, не сделала никакого замечания по этому поводу и уехала сильно заинтересованная картиной над камином.