До горького конца
Шрифт:
«Такою женщиной можно гордиться, — подумал он, — и я был бы дурак, если бы не воспользовался своими шансами».
Пока мисс Валлори пела, ее отец и кузен вошли в комнату. Когда она кончила, Уэстон осыпал ее восторженными похвалами, а жених ее остался на своем месте и молча смотрел на них. Он знал, что Уэстон дорого дал бы, чтобы быть на его месте, и он никогда не был так доволен своею удачей, как в те минуты, когда думал об этом человеке.
«Негодяй, — сказал он про себя. — Я знаю, что этот человек — негодяй, вынужденный обстоятельствами жить честно. Он именно такой человек,
Подумав немного, он прибавил: «Если бы я способен был поставить себя в неприятное положение, этот человек первый воспользовался бы моею неосторожностью».
Между тем бессознательный виновник этих размышлений стоял, наклонившись над роялем и разговаривал, со своею кузиной. В наружности его не было ничего такого, что могло бы оправдать мнение о нем мистера Вальгрева. Он ничем не отличался от большинства мужчин среднего класса общества, был довольно красив, хорошо одет, умел быть учтивым или надменным, смотря по обстоятельствам. Только глаза его, похожие на глаза кузины, светились холодным металлическим блеском, неприятным для физиономиста, и полные красные губы свидетельствовали о чувственности и затаенной жестокости. Но свет видел в нем только красивого молодого человека с завидным положением в свете, и семейства, где были взрослые дочери и сыновья, нуждавшиеся в протекции, очень дорожили его знакомством.
Мистер Вальгрев не мешал ему ухаживать сколько угодно за Августой Валлори. Он знал крепость цели, привязавшей к нему его невесту, и был уверен, что Уэстон ему не опасен.
— Бедный Уэстон, кажется, вырос в убеждении, что ему предстоит жениться на мне, — сказала однажды Августа Валлори своему жениху с презрительным сожалением. — Его мать была глупая женщина, считавшая своих детей совершеннейшими существами в мире. Но Уэстон действительно хороший человек и очень предан папа и мне. Он конечно, всем обязан папа. Его отец поссорился с моим дедом и был исключен из фирмы. Я не знаю подробностей этой истории, но отец Уэстона сделал что-то очень дурное, и сыну его трудно было бы проложить дорогу в жизни, если бы папа не помог ему. Папа говорит, что он хороший делец, а я считаю его преданным и благодарным человеком.
— Неужели? Вы верите, что бывают благодарные люди? — спросил мистер Вальгрев своим насмешливым топом. — А я таких людей до сих пор не встречал и не верю в их существование. Впрочем, ваш кузен, может быть, исключение. Отец его был сослан?
— Губерт! Что это вы говорите!
— Но ведь вы сами сказали, Августа, что он сделал что-то очень дурное, и я заключил, что это было что-нибудь такое, за что ссылают в каторжную работу.
— Ссора вышла из-за денег, но надеюсь, что никто из моего семейства не был бесчестным.
— Милая мол, бесчестные люди бывают во всякого рода семействах. Встречаются негодяи и между пэрами. Но меня нимало не интересует отец Уэстона. Довольно с меня и сына. Я принимаю его как факт.
—
— Если вы полагаете, дорогая моя, что я буду преклоняться пред вашим семейством как преклоняюсь пред вами, вы очень ошибаетесь. Я предложил свое сердце в ту чудную ночь в Райде вам, а не всему семейству Валлори.
— Вы предубеждены против Уэстона.
— Нисколько. Я действительно не люблю людей о таким цветом, лица, как у него, но это только безотчетная антипатия, в которой я не сознался бы никому кроме вас.
Они не редко спорили по этому поводу, и мистер Вальгрев старался отстаивать свою независимость. Он не преклонялся и не унижался, но странно, что его невнимательность нравилась мисс Валлори. Ей надоело ухаживание мужчин, видевших в ней только наследницу Гаркроса и Валлори. Мистер Вальгрев с своею насмешливостью и невнимательностью казался искреннее других. А между тем он тоже играл роль и действовал с расчетом, а любовь его к ней была так слаба, что исчезла при первом искушении.
В течение вечера был разговор о том, где мистер Валлори и дочь его проведут следующие шесть недель. Отец охотно остался бы в Акрополис-сквере, чтобы посещать ежедневно свою контору, где у него было всегда много дела, но Августа не соглашалась на такое нарушение приличий.
— Здесь будет горячка или холера или что-нибудь в этом роде, папа, — сказала она. — Эпидемии всегда начинаются после лондонского сезона.
— Смертность была сильнее в Лондоне в мае этого года, чем в прошлом августе, могу тебя уверить.
— Но нам решительно невозможно остаться здесь, милый папа. Поедем к Степлетонам, мы давно обещали им.
— Терпеть не могу гостить в чужих поместьях, завтракать каждый день с толпой незнакомых, слышать стук биллиарда с утра до ночи, не иметь спокойного угла, чтобы написать письмо, таскаться по окрестностям, осматривая развалившиеся аббатства и водопады и не иметь ни минуты покоя. Все это может быть хорошо для молодых людей, но в пятьдесят слишком лет это сущая пытка. Поезжай в Галей, если хочешь, Августа, но я предпочел бы ехать в Истборн.
— Так и я поеду с вами, папа. Жаль, что вы уступили нашу виллу Фильмерам. Приятно было бы покататься на Арионе.
— Яхту я не уступал Фильмерам, — сказал мистер Валлори. — Ты можешь взять ее в Истборн.
— Так отправимся в Истборн, папа. А Губерт приедет к нам, — не правда ли, Губерт?
— С величайшим удовольствием, дня на два.
— Дня на два! — воскликнула мисс Валлори. — Почему вам не провести весь сентябрь с нами? Вам теперь нечего делать в Лондоне.
— Милая Августа, я приехал в Лондон именно с тем, чтобы работать, а работать успешно я могу только в моей квартире, имея под рукой все нужные для справок книги.
Его страшил Истборн, парадное место с оркестром и с тесным кружком общества. Райд в прошлом году очень нравился ему, хотя его образ жизни был такой же, какой ему предлагали теперь и от которого он отказывался с отвращением. В этот вечер ему казалось, что ничего не может быть приятнее как запереться в своей квартире наедине с своими книгами.