Дни
Шрифт:
О боже правый.
О господи, да что же она натворила?
Линда медленно опускает руку с баллончиком. Она понимает: нужно что-то сказать, но что скажешь оперативнику охраны, которого ты только что по ошибке обработала слезоточивой жидкостью? Обычное «Извините!» тут вряд ли прозвучит уместно.
Призрака одолел приступ яростного чиханья. Когда у него потекло из носа, Линда вынимает из сумочки свой штопанный-перештопанный носовой платок и протягивает ему. Сообразив, что он ничего не видит, она подносит его руку к платку. Он колеблется, но потом берет платок и сморкается.
– Теперь лучше?
– Кислота? – спрашивает он хриплым голосом, обводя пальцем вокруг лица, которое
– М-м, нет. Экстракт перца-халапеньо.
– Благодарю. – Он снова чихает.
Гордон, распростертый на полу, издает стон.
– Это мой муж. – Линда спохватывается, что показывает рукой на Гордона, понимая всю бесполезность этого жеста. – Я думала, вы хотели его убить. Поэтому и… ну, сами знаете. – Она смущенно покашливает. – Пожалуй, нужно проверить, как там он.
– Отличная мысль.
Ну хоть что-тоже она должна сказать в свое оправдание.
– Мне и в голову не могло прийти…
Но Призраку неинтересно ее слушать.
– Оставайтесь на месте. Скоро прибудет кто-нибудь из сотрудников арестовать вас. За оказание помех оперативнику охраны в ходе выполнения им своего долга.
Линда выслушивает эту информацию, стоически кивает и опускается на колени рядом с мужем.
14.20
Фрэнк выкашливает в платок комок огненной мокроты. Кашлянуть, чтобы активировать связь с «Глазом», – как прополоскать горло битым стеклом.
– «Глаз»?
– Мистер Хаббл, с вами все в порядке?
– Да, если так можно сказать о человеке, которому только что прыснули прямо в лицо перцовым спреем. – Фрэнк прикладывает к глазам сухой кончик платка.
– У нее был при себе перцовый спрей?
– Не думаю, что она случайно нашла его тут поблизости, «Глаз».
– Ладно, не волнуйтесь. Мы кого-нибудь пришлем на место происшествия. Разумеется, если вы сами не собираетесь произвести задержание.
– Мне другую рыбку нужно ловить! Где сейчас нарушитель?
– М-м, боюсь, я его потерял из виду. Мистер Блум был больше озабочен тем, что с вами происходит.
– Мистер Блум?
– Да, он здесь, рядом со мной. Хотите с ним поговорить?
– Нет времени. Может быть, позже. Сейчас я собираюсь догонять нарушителя.
– Оставьте его нам, мистер Хаббл. Мы с ним справимся.
– Я не дам ему так просто уйти. Куда он пошел?
– Ну, когда я последний раз его видел, он направлялся на север. Я поручу это задание другому оперативнику.
– Не надо, – говорит Фрэнк, пряча пистолет. – Я сам его поймаю. Этот парень доставил мне массу неприятностей, и будет только справедливо, если его схвачу именно я.
– Но вы же не видите, куда идти. Хрень, которой вас обрызгала та женщина…
– Я знаю этот магазин, как собственную ладонь. Даже вслепую могу добраться куда угодно. Но я не буду действовать вслепую. Вы, «Глаз», станете моими глазами.
14.20
Линда поднимает очки Гордона, без которых он всегда выглядит таким озадаченным и по-детски растерянным, и мягким движением водворяет их ему на переносицу, заводя дужки оправы за
Величайший день ее жизни.
Он был бы таким, если бы…
Если бы что? Если бы Гордон посторонился, дал Призраку промчаться? Но она не в силах винить его в этом.
Если бы она не купила у таксиста перцовую жидкость? Возможно. Но, даже не будь при ней баллончика, она все равно напала бы на Призрака. Она же искренне полагала, что этот человек собирается всадить пулю в голову Гордона. А какая жена в подобных обстоятельствах не бросилась бы защищать мужа?
Именно так она и скажет тому, кто придет ее арестовывать, хотя она и сомневается, что это поможет делу. Факт остается фактом: она напала на сотрудника «Дней», и за это их с Гордоном лишат счета в магазине. Навсегда изгонят отсюда… И все же Линде это почему-то безразлично. Ей безразлично, что придется как-то объяснять Марджи, Пэт и Белле, почему они с Гордоном больше никогда не отправятся в «Дни» (может, она и сочинит какую-нибудь небылицу, а может, нет). Ей безразлично, что им с Гордоном, вероятно, придется переехать на другую улицу, в другое предместье, даже в другой город, чтобы избавиться от многозначительных взглядов и недобрых намеков и замечаний со стороны всяких знакомых и соседей. Все это не имеет никакого значения. Единственное, что имеет значение, – это мужчина, лежащий перед ней на полу, мужчина в очках, с соломенными волосами и детским лицом, мужчина, который пришел ей на помощь в «Музыкальных инструментах Третьего мира», появился как раз в тот миг, когда она нуждалась в нем, и который, в свой черед, только что нуждался в ее защите и эту защиту получал.
Гордон снова издает стон и шевелится. Он открывает глаза, моргает и смотрит на нее. Сфокусировав взгляд на ее лице, улыбается.
– Значит, я не умер? – каркающим голосом спрашивает он.
– Еще нет, – отвечает Линда. – Но как только мы вернемся домой, я тебя убью.
Ему требуется секунда или две, чтобы понять: это шутка.
37
Христос на Кресте: во время распятия на Кресте Христос заговаривал семь раз
14.24
Боли нет.
Вначале это простая констатация факта. Несмотря на то, что в брюшной полости Эдгара дыра величиной с теннисный мяч, все, что он чувствует, – это жуткий, неестественный холод, морозное жжение, какое бывает от соприкосновения со льдом. Его дыхание стеснено, но – чудо из чудес – боли нет.
Боли нет. И, продолжая толкать тележку из «Часов» в «Канцелярские принадлежности», из «Канцелярских принадлежностей» в «Газеты и периодические издания», чувствуя, как покалывающий остриями иголок холод поднимается выше, в грудь, Эдгар старается не думать о том ущербе, который нанесен его телу, о том, какая его часть погублена безвозвратно. Он старается не обращать внимания на темное пятно, выступившее на его поясе брюк и стекающее вниз, к паху. И самое главное, он старается не обращать внимания на рану, ее кровавые края с налипшими обрывками рубашки, хотя не смотреть очень трудно. Ведь это – он.Это – егорастерзанная плоть. А то желто-розовое, что выпирает из раны и поблескивает, – один из еговнутренних органов, которых он сам никогда не должен бы видеть.