Дневники
Шрифт:
Правительство, в конце концов, не боится и немцев.
Но неужели наши главные "политики", наши думцы, кадеты, неужели они о ею пору еще не убедились бесповоротно, что:
БЕЗ ПЕРЕМЕНЫ П-ВА НЕВОЗМОЖНО ОСТАНОВИТЬ НАШЕСТВИЕ НЕМЦЕВ, КАК НЕВОЗМОЖНО ПРЕДОТВРАТИТЬ БЕССМЫСЛЕННОЕ ВОССТАНИЕ?
Я хочу знать; это нужно знать; ибо если они в этом еще не твердо убеждены и действуют, как действуют - то они только легкомысленные, ошибающиеся люди; а если убеждены, и все-таки по своему, бесплодному (вредному) действуют, -
Так или иначе - ответственность лежит на них, ибо, по времени, им должно действовать.
В Петербурге нет дров, мало припасов. Дороги загромождены. Самые страшные и грубые слухи волнуют массы. Атмосфера зараженная, нервная и.. беспомощная. Кажется, вопли беженцев висят в воздухе... Всякий день пахнет катастрофой.
– Что же будет? Ведь невыноси-тель-но!
– говорит старый извозчик.
А матрос Ваня Пугачев пожимает плечами:
– Уж где этот малодушный человек (царь), там обязательно несчастье.
"Только вся Рассея - от Алексея до Алексея".
Это, оказывается, Гришка Распутин убедил Николая взять самому командование.
Да, тяжелы, видно, грехи России, ибо горька чаша ее. И далеко не выпита.
Третьего дня было жарко, ярко, летне. Петербург, весь напряженно и бессильно взволнованный, сверкал на солнце. Черные от людей, облепленные людьми, трамваи порывисто визжали, едва брали мосты. Паперть Невского костела, как мухами, усыпана беженцами: сидят на паперти. Женщины, дети...
Указ о роспуске Думы "приял силу", несмотря на сильное давление союзников. Конечно, они не хотят. Но с достаточной ли ясностью видят они путь гибели наш?
Неужели - поздно?
...И вот Господь неумолимо
Мою Россию отстранит..."
12 Сентября.
Уж и Дурново умер и, мертвый, торжествует больше, чем когда-либо. Вводится предварительная цензура. "Не уявися, что будем!" восклицает... Б. Суворин.
Родзянко отказано в аудиенции. Депутация московских съездов, думаю, не будет принята. А если и будет...
Умеренные возглашают: "спокойствие, спокойствие, спокойствие!" как, бывало, Куропаткин в Японской войне: "терпение, терпение и терпение".
Что же, можно молчать.
Зато громко говорят немецкие орудия.
23 Ноября.
Почти три месяца прошло. Трагизм превзошел ожидания: вылился в трагическую, каменную успокоенность, полную победу полной реакции.
Когда распустили Думу (за блок и московский съезд), она громко покричала "ура" и тихо разошлась. Лозунг депутатов был: "сохраняйте спокойствие". И сами сохранили его, и помогли, при содействии Правительства, другим в этом занятии. Пока что - хлыщ и провокатор Хвостов (новый министр) задействовал, черносотенцы съехались с уволенными (в Г. Совете сидящими) министрами, "объединенное дворянство" со своей стороны "припало к самодержцу".
На съезде митрополит объявил: не только
В указе о разгоне Думы было определено, что ее вновь
соберут "не позже ноября". Однако, вот, не желают. Хвостов смеется: это "каприз"! Отложим лучше.
Блокисты не знают, куда девать глаза. Хранят свое спокойствие, хотя на сердце-то скребет...
...Без утра пробил час вечерний
И гаснет серая заря...
Вы отданы на посмех черни
Коварной волею Царя...
Воистину на посмех. И то ли еще будет! Войне конца краю не видать. Германия уже съела, при помощи "коварной" Болгарии, - новой союзницы, Сербию; совсем. Ездят прямо из Берлина в Константинополь. Вот, нео-славянофилы, ваш Царь-Град, получайте. Закидали шапками?
У нас, и у союзников, на всех фронтах - окостенение. Во всяком случае мы ничего не знаем. Газет почти нельзя читать. Пустота и вялое вранье.
Царь катается по фронту со своим мальчиком и принимает знаки верноподданства. Туда, сюда - и опять в Царское, к престарелому своему Горемыкину.
Смутно помню этого Горемыкина в давние времена у баронессы Икскуль. Он там неизбежно и безлично присутствовал, на всех вечерах, и назывался "серым другом". Теперь уж он "белый", а не серый.
Впрочем, Николай вовсе не к этому белому дяде рвется в Царское. Там, ведь, Гришенька, кой, в свободные от блуды и пьянства часы, управляет Россией, сменяет министров и указует линию.
В прочее время, Россия ждет... пребывая в покое. Сто раз мы имели случай лицезреть этого прохвоста; быть может, это упущение с исторической, с литературной, с какой еще угодно точки зрения, однако, доводы разума были слабее моей брезгливости. А любопытство... тоже действовало вяло, так как этого сорта "старцев" не мало мы перевидали. Этот - что называется "в случае", попал во дворец, а Щетинин, например, только тем от Гришки и отличается, что "неудачник", к царям не попал. Остальное - детально того же стиля, разве, вот, Щетинин "с теориями" поверх практики (ахинею несет и безграмотно ее записывает, а Гришка ни бе, ни ме окончательно).
Гришка начался в те же времена, как и Щетинин, но последний пошел "по демократии" и не успел, до провала, зацепиться, (хоть и закидывал удочки в высшие слои); Гришка же, смышленная шельма, никого вокруг не собирал, в одиночку "там и сям" нюхал. То - пропадал, то - опять всплывал. Наконец, наступив на одного лаврского архимандрита (настоящего монаха, имевшего некое, малое, царское благоволение) как на ступеньку, ступеньку продавил, а к "царям" подтянулся. После летнего, перед войной, покушения на него безносой бабы, особенно утвердился.