Дневник жениха
Шрифт:
– Тогда, Митенька, выслушай то, что уже не раз слышал. Мне нелегко об этом напоминать… Но в конце концов я должна думать не о том, как выгляжу, в каком свете предстану перед тобой, не о том, что ты обо мне подумаешь. Важно, что ты подумаешь о с е б е. И даже не подумаешь, а надумаешь в результате этого разговора.
– Еще ничего не случилось, – сказал я. И ткнулся своей рыжей головой в ее рыжую голову.
Она испугалась, что я хочу изменить направление нашей беседы. Отстранилась и продолжала:
– С тобой е щ е не случилось. Но наша семья не должна
– Я знаю.
– Знать и делать выводы – не одно и то же. Поэтому вникни. Твоя бабушка, то есть моя мама, вышла замуж в восемнадцать лет. Меня родила в восемнадцать лет и одиннадцать месяцев. Говорят, ранний ребенок обречен на талант и успехи. Поверь: здесь негу законов!.. – Она приносила себя в жертву аргументации. Я снова прижался к ней своими веснушками. – Потом, через много лет, появилась на свет твоя мама. Но даже мы, две девочки, не смогли укрепить ранний брак!
Эпитет «ранний» звучал в ее устах так, будто происходил от слова «ранение».
– Твоя бабушка влюбилась вторично и умчалась со своим новым мужем в такие суровые условия, что гуда «дети до шестнадцати лет» не допускались. Маму воспитала я. И не жалею. А скорблю лишь о том, что она не просто «повторила», а умудрилась побить рекорд твоей бабушки: влюбилась вторично, когда тебе было лишь три с половиной года. И тоже умчалась. Конечно, на Крайний Север! Тебя я с нею не отпустила… Ее нового мужа ты раздражал. До твоей золотой головы он дотрагивался с брезгливостью. Уж не говорю о веснушках. – Она дотронулась до тех, что были на левой щеке. – Он сразу же, разумеется, согласился, что в здешних климатических условиях и со мной рядом тебе будет лучше. Я благодарна ему за это. Но неужели ранний, необдуманный брак третий раз обрушится на мою голову?!
– Да Люба не пойдет за меня!
– За тебя! Она что, ненормальная?
– Она очень красивая.
– А ты? Взгляни на себя!
У тети Зины, как я уже писал, свое видение мира.
– И что же, многие претендуют на нее… если она такая красавица, как ты говоришь? – осторожно осведомилась она.
– Претендовали бы! Если б мы не учились в женском монастыре. Сильный пол представлен у нас весьма слабо: одним только мною.
Тетя успокоилась. Мне ее стало жалко.
Потом она опять невзначай спросила:
– И что же? Ты говорил ей… Об этом своем роковом намерении?
– Сказал что-то. Пролепетал…
– Не удержался?! О намерении или только о чувстве?
– Только о чувстве.
– А она?
– Один раз… примерно год назад заметила, что у меня глаза «без всякой зашиты», И успокоила: «Только никакого трагизма!» Вероятно, имела в виду, что они без ресниц Ничего скрыть не могут!
– У тебя нет ресниц?!
– Это я сказал.
– Но она так думает! Так их расценивает!.. Действительно, их «как бы» не существует. На самом же деле это тонкие, золотые стрелы;
У тети абсолютно свое видение мира. И моих ресниц тоже.
А сегодня вечером тетя Зина все никак не решалась первой
– У Любы тоже есть тетя. У которой она живет, потому что приехала учиться из Костромы.
– Нечерноземье! – сказала тетя Зина, мысленно обвиняя Любу в том, что земля ее лишена плодородия.
– Красивейший край! – ответил я. – Такие леса, такие просторы… Все первозданное!
– Это она внушила тебе?
– Она.
– Иван Сусанин был, помнится, из тех мест. Уж не заве дет л и она тебя, Митенька?..
– Я же не оккупант.
– Как ты прямолинейно меня понимаешь. Значит, гам уже подключилась тетя? Знаю я этих теть!
– А я вот о н и х ничего дурного сказать не могу. Она спохватилась:
– Значит, временно живет у московской тети? А дальше?
– Ей нелегко: стыдно обременять. В отличие…
– Ты «обременяешь»?! – стремительно оборвала мою мысль тетя Зина. – Обременяешь? Кого?
Она вытянула вперед руки, тоже длинноватые, худые, покрытые веснушками всех размеров и видов. Мне опять стало жалко ее.
– Я бы, прости, Митенька… хотела взглянуть на нее. Устраивать смотрины неудобно, провинциально. Захвати ее с собой на очередную «литературную субботу». В библиотеку…
Тетя Зина считается главным просветителем в нашем двенадцатиэтажном доме. Она многих приучила ходить в свою библиотеку на читательские конференции, которые назвала «литературными субботами». Некоторые путают и называют их «субботниками».
Особенно увлекся конференциями полковник Николай Михеевич, который живет в соседней квартире. Интендант в отставке постоянно доказывает, что хоть сам и не был на передовой, но интендантство – равноправный род войск: «Без хлеба и одежды не повоюешь!..»
Он отлучился на пенсию, по-моему, преждевременно: жажда полезной деятельности не покидает его ни на мгновение. Мыслит Николай Михеевич ортодоксально: если одни тратят на что-нибудь силы, то другие не могут их труд игнорировать! И он обеспечивает переполнение читального зала библиотеки за счет жильцов нашего дома. Но делает это столь деликатно, что тетя Зина имеет все основания восторгаться «стремительно возрастающей тягой к культуре». И прежде всего к «классическому наследию».
Каждая «литературная суббота» тети Зины посвящается какому-нибудь великому произведению.
Тетя просит присутствующих высказываться не только о героях этих творений, но даже и от их имени. Не знаю понравилось ли бы это авторам – классикам, но жильцам нашего дома нравится.
– Классика прекрасна не столько вечностью проблем сколько вечностью образов. Мы же говорим: «Живой Пьер Безухов! Типичнейший Хлестаков! Ну и Обломов!..» А Наташа Ростова, Плюшкин, Ноздрев? Приметы их образа будут обнаруживать у людей через сто и через тысячу лет. События далеки, а характеры и мысли близки… Как будто принадлежат нашим соседям! – объяснилась мне тетя Зина. Вот почему соседи и выступают на ее вечерах.