Дневник Серафины

Крашевский Юзеф Игнаций

Тем временем вернулся Морозкович, и я, свысока кивнув экс-графу, медленно удалилась в сопровождении мисс Дженни. Если я и сегодня не произвела на него впечатления, значит, дела мои плохи.

Не человек, а глыба льда! Хоть бы смутился, побледнел, покраснел… Нет! Лишь удивление отразилось на его лице и ничего больше. Боюсь, как бы я не выглядела в его глазах смешной.

Загадочная личность…

Едва мы отошли, мисс Бомберри, скандализованная моим поступком, не преминула сделать мне замечание: первой заговаривать с молодым человеком, дескать, неприлично. «Он у нас служит, — надменно ответила я. — И к нему это

не относится».

И вообще чего она суется не в свое дело?

Пора избавиться от этого чучела. Больше мы не сказали с ней ни слова во время прогулки. Как она смеет разговаривать со мной таким тоном? Я не потерплю нравоучений.

Жаловаться на нее маме, пожалуй, не стоит. Сама разделаюсь с ней.

5 мая

Уехать бы поскорей в Карлсбад, или хоть бы случилось что-нибудь; сама не знаю, что со мной. Тоска томит меня, ожидание, малейший пустяк выводит из себя… все постыло мне, все наскучило…

Это мамины французские романы сбили меня с панталыку — в сравненье с той блестящей жизнью я просто прозябаю в деревне. Время тянется мучительно медленно, скука смертная, — кроме тети с ротмистром да бароном и надоевших игр, в которых даже моя англичанка — эта чурка деревянная — принимает участие, ни общества, ни развлечений.

«Кому нужна моя красота, — думаю я, смотрясь в зеркало. — Никто на меня и не взглянет, я для них ребенок».

Его сиятельство граф-управляющий и тот не удостаивает меня вниманием. Если бы не предстоящая поездка в Карлсбад, прямо умереть впору. Мама говорит, я похудела. Что же тут удивительного! В пансионе меня хотя бы развлекали письма Юзиного гусара. А тут что?.. Мама с бароном, уединившись, шепчутся, ротмистр сидит с тетей и держит ее за руку. Даже Польская и та любезничает с Морозковичем. Только у меня нет никого… Какая несправедливость! Самой судьбой мне предназначен в жертву граф-управляющий, а к нему не подступишься. Приезжает редко и, как огня, боится меня и моих взглядов, словно его кто предостерег относительно моих коварных замыслов.

7 мая

Я это от скуки сделала, — честное слово! — а мама задала мне головомойку, отругала почем зря.

Два дня назад, когда мне совсем невмоготу стало, я впервые обратила внимание на ротмистра Пухалу, который как бы случайно приезжает к нам всякий раз, когда у нас гостит тетя.

Он, оказывается, совсем нестарый и, что называется, интересный мужчина. Высокий, с бравой осанкой и красиво посаженной головой. Держится джентльменом, щегольски одет, весельчак, шутник, а глаза выдают обладателя любвеобильного сердца. Я не без любопытства стала приглядываться к нему и раз-другой так просто, без особого выражения, посмотрела на него. А он, должно быть, вообразил невесть что и, когда тетя вышла из комнаты, кружил, кружил по комнате и наконец приблизился ко мне. Слово за слово, и между нами завязался разговор. Искусству вести беседу я научилась у мамы, — глаза наши поминутно встречались, и он бросал на меня такие выразительные взгляды, что мне становилось не по себе. Казалось, на уме у него какие-то непристойности. Эта игра продолжалась целый день. Ротмистр вел себя очень осторожно и приближался ко мне только в отсутствие тети, а стоило ей войти в комнату, его как ветром сдувало. Я тоже делала вид, будто усердно вышиваю.

Назавтра

между нами установились приятельские отношения. Он подстерегал меня и один раз даже обнял…

А тете предлагал то отдохнуть, то под благовидным предлогом высылал из гостиной.

Оставшись наедине со мной, он смотрел на меня маслеными глазами. Я подтрунивала над ним, шутила, бросала на него томные, исполненные нежности взгляды, в то время как губы кривила насмешливая улыбка, чем и покорила его окончательно.

Так прошел день. Под вечер, гляжу, тетя сидит в углу и дуется на ротмистра. Я подошла к ней, она пронзила меня взглядом и отвернулась.

Я прикинулась невинной овечкой и сделала вид, будто ничего не понимаю. Вечером атмосфера в гостиной была натянутая; тетушка жаловалась на головную боль и вскоре ушла к себе. Ротмистр тоже исчез.

Мама, барон и я разошлись по своим комнатам в обычное время. Только расплела я косы и собиралась снять платье, как входит Пильская.

— Панна Серафина, пожалуйте к барыне.

— Сейчас? Что-нибудь случилось? Пильская погрозила мне пальцем.

— Что это вы, барышня, вытворяете?

— Я?! Вам, верно, помстилось.

— Ну, ну, недаром барыня гневается.

— Я знать ничего не знаю.

— Ступайте, ступайте, — скороговоркой сказала она и шепнула на ухо. — И смотрите, ни в чем не признавайтесь, хотя я убеждена, что вы виноваты.

Напевая, вошла я к маме. Посреди комнаты стояла тетя и, завидя меня, воскликнула:

— Слушай, Серафина, ты не по летам коварна и хитра! Что же дальше-то будет?.. Как ты смеешь кокетничать с ротмистром?..

— С ротмистром? — все так же непринужденно-весело вырвалось у меня. — Право, тетя, это просто смешно.

— Ах, тебе смешно! — возмутилась она. — Я нарочно подговорила Пухалу прикинуться, будто он волочится за тобой. А сама за дверью стояла и подглядывала, какая замечательная актерка моя племянница… Ты en toute perfection [35] вошла в роль.

Голос у нее был сердитый.

— Но тетечка… — перебила я ее, — тебе показалось…

35

в совершенстве (фр.).

— Восемнадцать лет и уже такая кокетка…

Мама строго посмотрела на меня.

— Мама, неужели ты веришь этому?

— Я думаю, виной всему твоя неопытность и наивность, — сказала мама. — Не сомневаюсь: ничего дурного у тебя не было на уме, но, дитя мое, ты раз и навсегда должна запомнить: женский взгляд — опасное оружие и пользоваться им надо осторожно.

— Она совершеннейший бесенок! — воскликнула тетя. — Ее надо поскорей выдать замуж, иначе… посмотришь, что будет…

— Тетечка, миленькая, дорогая! — встав на колени и обнимая ее, говорила я. — Ведь ротмистр немножко… лысый… Как же может он мне нравиться? А ты говоришь, я с ним заигрывала…

— То-то лысый! — сердито оборвала меня тетя. — Однако шушукаться с ним и глазки строить тебе это не помешало.

Я поклялась ей никогда больше даже не смотреть в его сторону, и она меня простила.

Положение было довольно щекотливое, но забавное, и я почувствовала уверенность в своих силах. Мама закусила губы, я видела, что она не сердится.