Дневник «Норд-Оста»
Шрифт:
Второй раз спасла меня Тамара, которая пришла вовремя и остановила этого грозного боевика.
— Не трогай её, она присматривает за детьми. Это я сюда привела её, чтобы она перевязала раненого.
— Много чести для этой русской собаки. Надо было оставить его подыхать. Пускай бы захлебнулся кровью…
Тамара силой меня развернула и толкнула к выходу.
— Иди прямо, не оборачивайся, — сказала она вполголоса.
Я шла ни живая, ни мёртвая, еле передвигая ноги. Во рту пересохло и хотелось пить. В любой момент могли убить или же изнасиловать. Возле выхода я усилием воли заставила себя повернуть голову и взглянуть на депутата. Он лежал тихо и не стонал.
«Наверное,
— Господи! — Помоги этому несчастному! Пускай он живёт, пускай он живёт… — твердила я, не переставая.
Дети обрадовались моему появлению. У многих блестели глаза, и они с открытыми ртами смотрели на меня, в ожидании хороших новостей. Что им сказать, если я ни на минуту не приблизилась к ответу на вопрос, когда это всё закончиться и нас освободят?
Тамара на мой вопрос, ответила очередным обещанием и больше ничего. Тоска и холод сжимали сердце.
— Успокой их и пообещай, что они в скором времени будут дома.
У меня раскалывалась голова, и я попросила Тамару хоть какую-то таблетку от головной боли. Сама уселась в кресло и обхватила голову руками, чтобы успокоиться. В висках стучала мелкая барабанная дробь.
— Вот выпей.
Тамара протянула мне таблетку.
— Что это?
— Пей, не бойся, это обезболивающее.
Я взяла и попробовала разорвать упаковку, но руки предательски дрожали. Это увидела Соня и подошла ко мне, чтобы помочь. Она достала таблетку и принесла стакан воды запить.
— Спасибо, Сонечка.
Дети перестали шуметь и затихли. В голове творилось что-то невообразимое. Мысли перепутались, и невозможно было сосредоточиться. Я вспоминала годы студенчества, потом маму, отца…
Тамара сидела возле меня и ни о чём не говорила. Когда я открыла глаза, впервые увидела её лицо без повязки. Это была довольно молодая женщина и очень красивая. На вид ей можно было дать лет тридцать пять или сорок. Я видела по ней, что ей хочется поговорить и единственный собеседник здесь это я. В голове немного прояснилась, и я сама захотела услышать продолжение истории её жизни. Нам никто не мешал и она начала свой рассказ.
Глава 17
— Как только мои сыновья, начали подрастать, я поняла, что не смогу их удержать дома. Зураб и Рашид были смышлёными мальчиками, не разлей вода. Они конечно мечтали пойти по стопам отца, и я не могла им помешать. Я умоляла их стоя на коленях не идти служить. Но они с упрямством стояли на своём и даже слушать меня не желали. Да и соседские ребята не сидели дома под мамиными юбками, а служили и воевали. Ты не представляешь Оля, как они похожи на отца. Те же движения, тембр голоса, жесты. У Зураба глаза отца, а у младшего нос, лицо, улыбка. Вот рассказываю тебе, и невыносимая боль гложет сердце, потому что понимаю, ничего вернуть обратно нельзя. А так бы хотелось начать всё заново… «Если бы знал, где упадёшь, то соломку бы подстелил»— как говорят у вас. Вначале сыновья попали в так называемое чеченское ополчение, которое состояло из боевиков Кадырова и Ямадаева. А после сдачи Гудермеса в 2002 году, перешли к федералам. Мы сейчас находимся по разную сторону баррикад. У меня одна правда, у них другая. После «кадыровцы» в основном составе перешли в так называемую службу безопасности
Я слушала Тамару и в глубине души жалела. Видно было, что она говорила правду, не стараясь, хоть что ни будь приукрасить. Ситуация не позволяла этого сделать и я прекрасно понимала, что жизнь у них закончена. Пощады не будет, после того, что они натворили.
— Нам терять нечего, — продолжила Тамара. — У многих бойцов не осталось близких. На Родине мы станем героями, и солдаты это знают.
— Но ведь это жестоко и бесчеловечно, Тамара, — сказала я ей. — Мы же ни в чём, не виноваты, но должны отвечать за ошибки других. Не правильно всё это. Не правильно. Зачем и за что убивать невинных людей? А дети? Для них вы навсегда останетесь подлыми врагами, и никто не сможет их переубедить.
Я пыталась ей ещё, что-то сказать, но она перебила и ответила, что не хочет меня больше слушать. Потом я осталась одна и ещё долго размышляла над тем, что она рассказала. Так незаметно наступил вечер.
Наконец-то освободили детей, а я так и осталась в заложниках. Просила и умоляла Тамару отпустить меня, но она оставалась непоколебимой. И на все мои просьбы отвечала категоричным отказом. Причину понять я не могла? Сказать, что я смирилась со своим положением? Нет, конечно. Внутри всё бушевало и требовало возмездия. Чтобы время шло хоть чуточку быстрее, я записывала всё, что слышала, и происходило со мной. Хотелось, оставить записи в тетради. И я твёрдо решила писать.
Буквально через час пришла Тамара и я спросила её о том, что происходит, есть ли изменения?
Она покачала головой и вполголоса ответила:
— Нет…
— Что же будет с остальными?
— Не знаю, Оля, ничего не знаю. Переговоры затягиваются, русские молчат. Я уверена, они не пойдут на уступки и применят силу.
— Какую силу? — спросила я, с испуганными глазами.
— Начнут штурм театра, тогда и вы, и мы погибнем. Мы обязательно взорвём здание, и всё канет в прошлое.
Она задумалась и после нескольких минут раздумий продолжила.
— Я люблю эту пору года. Осенью чувствуется некий перелом. Всё наполняется новым смыслом, жизнь приобретает другие очертания. Человек замечает изменения в своей душе и мечты наполняют сердце. Появляется второе дыхание, жизнь летит вперёд, не замечая прошлых ошибок. Мне человек напоминает дерево, которые сбрасывает листву и ждёт появления новых молодых листочков весной. Осень — это переход из одного состояния в другое. Начинается умиротворённость и внутренний покой.
Мне интересно было слушать Тамару. Её слова произнесённые шёпотом убаюкивали, глаза наливались дремотой.
— Осенью приходит мудрость, — продолжила Тамара, — и поэты, и философы всегда воспевали эту пору года.
— Ты очень интересно рассказываешь. Никогда не пробовала писать? Стихи, или прозу…
— В школе я немного писала стихи, и увлекалась поэзией Лермонтова. Сочинения были лучше всех в классе. А самый любимый предмет был и остался — история. Я тщательно изучала корни нашего народа. Если хочешь, я могу рассказать. Не будешь возражать?