Дневник Монстра. Том 2
Шрифт:
Каждый воскресный вечер я писал письма Марте. Рассказывал ей, что происходит тут. В последнее время она почти перестала отвечать. Не знаю, с чем это связано. Может не стоило рассказывать ей все подробности своего пребывания тут. Все же Марта и Эверт были правы. Это тревожит меня. Но сейчас я бы хотел записать сюда другую историю.»
Черт, она довольно длинная, не хотелось бы начинать ее в ночь. Пожалуй, продолжу завтра.
8.12.2000
Отложить до утра было верным решением. Еще вечером я заметил, как резко переменилась погода. Нерушимое спокойствие города было нарушено звуками завывающей метели. Пошел сильный и мелкий снег, ветер носил его над землей, закручивая в ледяные вихри. Стекла в окнах дребезжали.
« 1941. Зима.
Я прошел по мрачным дорожкам Аушвица. Холодно. Снег практически полностью вытоптан. Направляясь в 11 блок, я не хотел туда идти. Не потому, что мне не хотелось видеть живые трупы, измученные тяжелым трудом и опытами местных светил медицины. Нет. К такому зрелищу я привык и был бы удивлен, если бы моему взгляду предстало что-то другое. В это день я шел чтобы зарегистрировать другого узника. Предателя. Мне не хотелось его даже видеть. Он был одним из нас. До недавнего времени. Однако было любопытно узнать причину, ради чего…
Мне любезно предоставили кабинет в блоке смерти, как его называли в лагере, и привели заключенного.
Габриэль Штейн. Высокий светловолосый мужчина, крепкого телосложения. Еще неделю назад его боялся весь Аушвиц. Заключенные даже не поднимали головы в его сторону, солдаты сторонились и старались не пересекаться с ним взглядом. Палач. Такое прозвище он имел. Я сам не раз останавливал его, когда он ради забавы травил заключенных собаками, например. Габриэль занимался расстрелами и проводил казни. Массовые. Его арсенал способов убийств был крайне разнообразен. Иногда попадало и его подчиненным, в основном когда Штейн мог решить, что кто-то выполняет работу не качественно или проявляет жалость к узникам. И вот теперь, он сидит закованный передо мной. И даже не за все те зверства, что он тут творил, я бы сказал в этом Хесс его даже поддерживал, а за связь с не арийкой. Сделал то, чего не ожидал никто. Я должен был записать показания. Он ничего и не утаивал – знал, что его убьют. И был доволен, тем что сделал.
– Габриэль. Не под запись. Объяснись.
– Что ты хочешь услышать? Мне нечего скрывать.
– Я не понимаю почему…
– Любовь. Тебе знакомо это чувство?
– Любовь? Ты что же смеешься надо мной? – Я вышел из себя! – Какая к черту любовь?! Ты убил тысячи человек, десятки тысяч таких же как она! Разных полов, разных возрастов! Ты за людей их не считал! И что?! Предал наши идеалы, ради девки!?
Габриэль смотрел на меня с усмешкой.
– Идеалы? Ты глуп. Ты слеп. Ты не видишь, кем мы все стали. Да. Я убил много людей, позабыв, что они тоже люди. Такие же как мы…
– Вздор! Чушь! Мы выше их!
– Нет Генри, мы не выше и не лучше. Мы чудовища. Я уж точно. Спрашиваешь какая любовь, я отвечу тебе. Настоящая. Ее привели ко мне на расстрел. И знаешь, что я увидел в ее глазах? Презрение. Ко мне, к ситуации. Она не была сломлена, как и все русские, стояла до последнего. Не знаю отчего, я посмотрел ей в глаза, и земля ушла из-под моих ног. Словно очнувшись, понял, что я натворил. В одно мгновение, осознал, кем стал. А ведь в моих планах на жизнь не было расправ над тысячами людей, хотел строить мосты, как и мой отец. Не планировал становиться палачом.
– Ты исполнял волю партии!
– Это преступная воля. И чем дальше мы заходим, тем больше это становится ясно. Скажи мне переводчик, твоя семья отвечает на твои письма? Молчишь… Знаешь почему от них нет ответа? Они поняли это раньше тебя и меня. Вполне возможно, от них уже избавились так же, как избавятся от меня.
– Ты бредишь.
– Скоро сам все поймешь. Надеюсь.
– Габриэль!
– Да не ори ты так. Я не глухой. Девушку, которая открыла мне глаза, зовут Надя. Сначала она ненавидела меня. В тот день, эта русская была не первой
Я сидел, ошарашено глядя в голубые глаза Габриэля. Как он может нести такую чушь! Как может выглядеть таким довольным?
– Ты положил на плаху жизнь и карьеру, ради девки низших кровей. Это унизительно для арийца.
– Нет. Я сделал это ради человека, которого искренне люблю.
– Глупец!
– Да, Генри, один из нас в этом кабинете и правда глупец.
– Довольно, не хочу больше тебя слушать. Все понятно.
Габриэль улыбался. И как-то совсем печально посмотрел на меня. Словно, это меня, а не его должны были вскоре убить.
Я отдал приказ дежурному, что бы его увели. На рассвете его казнят. Как он мог променять нашу идею на бабу? Да все не идеально, никто не будет спорить с этим. Но променять свою жизнь…»
Когда я в первый раз читал эту историю, я отметил лишь то, что мой дед чертов фанатик. Теперь же, когда я переводил ее, я вдруг понял, что завидую. Даже на войне, люди находят счастье. Даже палач, монстр. Может и я когда-нибудь отыщу свое?
Метель не успокаивалась со вчерашнего вечера. Мне казалось, что за окном я видел не город, а свою душу. В памяти всплыл майор. Если бы его гнев имел физическую оболочку, то думаю, что выглядел бы он именно так. Яростная метель застилающая и поглощающая все. С этим человеком играть было опасно, но это лишь подливало масла в огонь. Лишь заводило меня еще больше. Он был единственным достойным противником. Весь город стал нашим полем боя. Интересно, что он задумал? Очень странное затишье, перед чем-то не хорошим. Вроде у меня нет поводов так думать. Но предчувствие дурацкое. Не должен ли я воспользоваться этим затишьем, для своего нового шедевра? Интересно, есть ли сейчас кто-нибудь в Северной? Быть может стоит проверить? Пожалуй, да.
9.12.2000
Вчера пожалел сразу, как только вышел. Сначала попалась тетка Людка. Моментально заебавшая меня своими вопросами. Захотелось кого-то убить. Что за привычка лезть в чужую жизнь? Она видела тогда, как я спас котенка, но это не дает ей право теперь докучать мне. Да и честно говоря, я просто не хотел обсуждать это с кем-то. Когда я открыл ту коробку, на миг мне показалось, что это Васька вернулся. Показалось, что все может вернуться назад. Но нет. Не может. И котик которого я спас был просто котенком. Он не был Васькой. Хотя я его так и назвал. Моего друга уже не вернуть, никогда. Что-то в груди предательски сжалось, когда я понял это. И мне не хотелось возвращаться к этим мыслям. А тут эта глупая старуха со своими вопросами, больше всех надо или что? Достала. Открыл дверь во двор, ветер обжог кожу. Куда я вообще собрался в такую погоду? Ни один человек в здравом у меня не пойдет на улицу. Только в случае крайней необходимости. Мне в голову пришла поразительная мысль. Крайняя необходимость? А ведь так и есть. Сейчас в городе есть как минимум два учреждения которые точно работают. Больница и милиция.