Днепровский вал
Шрифт:
— Вы слишком быстро и хорошо научились воевать, даже в наших лесах и болотах. Но мы не сдадимся. Может быть, мы и проиграем, но вам придется заплатить за все настоящую цену.
— Вам решать. А если СССР предложит вам мир?
— На каких условиях? Безоговорочной капитуляции?
— Нет. Мы согласны на сохранение независимости Финляндии и ее существующего политического строя.
— И что вы за это потребуете?
— Разрыва отношений с Германией и объявление ей войны. Разоружение всех германских войск на вашей территории, арест всей германской
— Если я это сделаю, завтра же немцы вторгнутся в Финляндию.
— У Германии сейчас достаточно других насущных забот — на Украине, а теперь и в Белоруссии. Вы считаете, Гитлер сумеет найти для вас хоть десяток незанятых дивизий? Впрочем, если вы не уверены в своих силах, мы готовы взять на себя защиту ваших границ.
— И восточных тоже? Следует ли понимать ваше предложение как согласие отвести ваши войска?
— Простите, господин барон, в сороковом мы вернули вам Петсамо — и что получили взамен? Необходимость снова штурмовать его, в прошлом году? Теперь же где ступил советский солдат — это уже наша земля, и никаких уступок тут быть не может.
— Но вы уже углубились на нашу территорию, даже от границы сорокового года! На сорок, пятьдесят, местами и на восемьдесят километров!
— Господин фельдмаршал, товарищ Сталин велел вам передать: если мы не договоримся сейчас, в следующий раз наше предложение мира будет предусматривать границей тот рубеж, на котором будут стоять наши войска. И это не обсуждается. Вам напомнить, как вы устанавливали нашу границу в советской Карелии в двадцатом году?
— Горе побежденным?
— Не мы это придумали. И конечно, вам придется возместить все наши расходы в войне против вас. И ущерб, нанесенный нашему хозяйству. Вернуть наших пленных. И мирных граждан, угнанных в Финляндию, и собственность, вывезенную с нашей территории.
— Вмешательство в наши внутренние дела?
— Ничего сверх необходимого. Конечно же, мы не потерпим, чтобы Коммунистическая Партия Финляндии или организации вроде Общества советско-финляндской дружбы находились под запретом, подвергались каким-либо преследованиям. Как и потребуем выдачи для наказания, по списку, военных преступников, запятнавших себя бесчеловечным обращением с нашими пленными и мирным населением.
— И, конечно же, я в этом списке под номером один?
— Пока нет, насколько мне известно. Но не скрою, список будет дополняться, «по открывшимся обстоятельствам».
— А если я откажусь? И призову народ: «Отечество в опасности», — как вы в сорок первом?
— Вам выбирать. Но Советский Союз больше категорически не потерпит врага у своих границ, да еще рядом с Ленинградом. Если враг не сдается, его уничтожают. Нам это во что-то обойдется — но финского народа больше не будет вообще. Сопротивляющихся уничтожат, прочих же переселят в Сибирь и Среднюю Азию, причем без мест компактного проживания.
— А если мы согласимся, ползучая советизация? «Народ провозгласит», как это было в Латвии, Эстонии, Литве?
— Вы столь низкого мнения о собственном народе, что, если убрать силу, он тотчас же свергнет вас? Не верю, что вы не в курсе, что подлинно происходило в Прибалтике — народ действительно сам свергал своих помещиков, наши войска лишь обеспечивали невмешательство извне. Мы тоже вынесли урок из сорокового года — пусть ваш народ сам определяет свою судьбу.
— Сталин отказался от идеи мировой революции?
— Не надо повторять ложь Троцкого. Мы за мировую революцию, а не за мировое господство троцкистов, то есть мы стоим за то, чтобы в каждой стране её собственный народ эту самую революцию произвёл. А если ваш народ не готов, что делать? Вы нужны нам как разумные, вменяемые соседи, с которыми можно вести дела, взаимовыгодную торговлю. И разве чрезмерны будут наши требования к вам, чтобы ваша политика, внешняя и внутренняя, была дружественна нам?
— Разумно. Вот только завтра Гитлер, узнав, отдаст приказ. Крупный десант на наше побережье маловероятен, вы правы. Но наши города подвергнутся бомбардировке, а кригсмарине устроит террор в наших водах.
— Ну, господин фельдмаршал, если десяток ваших асов на боевом счету имеют больше сбитых самолетов, чем вся авиация Балтфлота и Карельского фронта… А ваши берега прикрыты батареями, построенными еще при нашем царе. Технические вопросы — как выдвижение наших военно-воздушных и военно-морских сил на базы, которые вы нам предоставите — можно решить в рабочем порядке. Если помните, база Ханко была сдана нам в аренду на тридцать лет, до 1970 года. Впрочем, справедливо прибавить к этой дате еще два года этой войны, когда мы не могли осуществлять свое право, не правда ли? А как насчет того, чтобы так же сдать нам в аренду Поркала-Удд и Аландские острова, с зачетом арендной платы в сумму контрибуции?
— Вы просто дьявол в юбке, мадам Коллонтай. Трудно спорить, но трудно и отказаться.
— Это надо понимать как «да» или «нет»?
— Когда Сталин готов принять для переговоров уполномоченное мной лицо?
Неподалеку от города Орел.
15 июня 1943
Эрих Хартман очень любил летать. И уже умел летать, впервые сев за штурвал в четырнадцать лет. Это очень хорошо, когда мать — владелица аэроклуба.
Война казалась развлечением, спортом. Прилететь, настрелять Иванов — и домой, героем с орденами. Армия фюрера шла к Волге; все говорили, что война вот-вот завершится, и Эрих сожалел, что на его долю не достанется подвигов и наград, а ведь он был среди пилотов-новичков самым лучшим! И не сомневался, что если кому и быть героем, то это ему.
— Ты только не бойся и держись за мой хвост, — сказал ему перед первым боем Гриславски, его первый командир. — Делай все как я, тогда, может, останешься жив. Ну, а если и меня — то, значит, судьба.