Дмитрий Красивый

Сычев К. В.

– Почему ты заставил нас ждать, русский князь? – спросил брянского князя по-русски один из посланников, сразу же войдя в думную светлицу. Он шел впереди и выглядит старше своего товарища. – Мы замерзли и обиделись на твоих недобрых людей!

– У нас такой порядок, славные воины! – ответил на татарском языке сидевший в своем кресле князь Дмитрий. – Мы не ждали государевых людей! И мои заставы прохлопали вас! А стражники у ворот не поверили вам…А вдруг вы – вражеские лазутчики?

Татарин усмехнулся, поглаживая свою жидкую, но длинную бородку. –

Ладно, коназ-урус, не хитри, – сказал он по-татарски, прищурив свои хищные темно-карие глаза. – Ты захотел нас обидеть?

Дальше весь их разговор с князем продолжался по-татарски.

– Как вас зовут, славные воины! – буркнул, нахмурившись, брянский князь.

– Меня зовут Улхой, – сказал старший по возрасту посланник, – а его, – он показал рукой на товарища, такого же худощавого, невысокого и кареглазого, – Сэгусэ.

– Запомните, Улхой, – промолвил Дмитрий Романович, смутившись, – и ты, Сэгусэ, что я, брянский князь, не знаю ни лжи, ни коварства! И вовсе не хотел вас обидеть! А за наши порядки и неурядицы, причинившие вам беспокойство, я преподнесу памятные подарки! Эй, Ревун! – он хлопнул в ладоши. В светлицу вбежал новый молоденький слуга и склонился перед князем. – Беги же, Ревун, – распорядился князь, – к моему Бермяте Милковичу, – он вздохнул. – Пусть он принесет сюда две серебряные гривны, кувшин доброго греческого вина и миску копченого мяса…

– Слушаюсь, мой господин! – крикнул слуга и выбежал в простенок.

Тем временем татарские посланцы уселись по указанию русского князя на ближайшую скамью и сразу же приступили к делу.

– Нечего терять время, – сказал Улхой. – Тебе дается три дня на ратные сборы!

– Что?! – вскричал, подскакивая со своего кресла, князь. – Неужели придется идти на войну?! – Тут он вспомнил ханское обещание, высказанное еще в прошлом году, и окаменел. – Куда же идти? – пробормотал он, едва сохраняя терпение.

– На Смулэнэ, славный коназ, – усмехнулся Сэгусэ. – На непокорного коназа Иванэ!

– На Смоленск! – вымолвил князь и вновь уселся в свое кресло, потеряв дар речи.

– Да, коназ-урус, – улыбнулся, видя растерянность брянского князя, Улхой. – И ты должен взять с собой, самое малое, тысячу воинов! Но лучше бы – больше!

– Где же я возьму такое большое войско? – простонал князь Дмитрий, схватившись за голову. – Да еще за три дня…И на войну с моим родственником Иваном…Вот уж какая неожиданная беда!

В это время в думную светлицу вошел рослый, седобородый огнищанин Бермята Милкович. Это был последний из трех братьев, оставшийся в живых, которые последовательно, в возрастном порядке, замещали высокую княжескую должность. Он нес перед собой небольшое деревянное блюдо с лежавшими на нем двумя серебряными слитками. За ним шел княжеский слуга Ревун с большим блюдом, на котором стояли высокий греческий кувшин, три серебряные чарки и серебряная же чаша, наполненная доверху брусками розового копченого мяса.

Склонив перед князем голову, старик-огнищанин, повернувшись к нему спиной, также

поклонился татарским посланцам и протянул им поднос. – Примите же дары моего господина, – сказал он по-русски. – Доброго вам здоровья!

– Мы благодарим тебя, коназ урус, и твоего слугу! – сказал Улхой по-татарски, принимая подарок и засовывая его себе за пазуху. Также поступил со своим серебряным слитком не произнесший ни слова Сэгусэ.

Между тем князь пришел в себя, немного успокоился и дал знак своим слугам удалиться. – Позовите моего воеводу, Супоню Борисыча, – сказал он, потирая свою густую острую бородку.

Огнищанин Бермята кивнул головой, быстро пробежал вглубь светлицы, поднял там из угла небольшой дубовый столик и, обхватив своими могучими руками тяжелый предмет, поставил его перед татарами. Молодой слуга, державший поднос с вином и закусками, тут же поместил его на столик, налил из кувшина в три чарки вина и, откланявшись, убежал. Бермята же, постояв, задумчиво молвил: – Так он же сейчас в печали: скорбит о своем батюшке…Ведь прошел только один день после погребения нашего славного боярина Бориса!

– Это правда, Бермята, – грустно промолвил князь Дмитрий, – но у нас очень серьезное дело! И позови сюда моих думных бояр! Будем держать совет!

– Слушаюсь, батюшка! – Бермята, наклонившись к дубовому столику и взяв чарку с вином, протянул ее князю. Татарские посланники подняли свои чарки.

– Кто же ваши полководцы, славный Улхой? – спросил князь, делая знак рукой Бермяте удалиться и опорожняя большую серебряную чарку.

– Чиричи и Голутай! – ответил, ставя пустую чарку на поднос, Улхой. – Они молодые, но могучие темники!

– Я знаю молодого Чиричи, – кивнул головой князь Дмитрий, – и слышал о Голутае! Это достойные воины!

– Тогда готовь свое воинство, – буркнул Улхой, громко рыгнув перед собой, – но не забудь: у тебя только три дня!

С превеликим трудом собрали князь и брянские бояре требуемую татарами тысячу. И в срок они также уложились. Татарские посланники после обильного угощения, которое было наскоро приготовлено для них и выставлено в княжеской трапезной, в тот же день удалились в свой стан. Поэтому никто не мешал Дмитрию Романовичу и его людям поступать так, как нужно. Брянцы хорошо знали татар и не преуменьшали значения сказанных ими слов: в полдень на третий день после их визита брянские воины, провожаемые на рать плакавшими и кричавшими горожанами, выстроились на Большой Княжей дороге.

– С Богом! – перекрестил князя и брянское войско епископ Арсений. – Но не бросайтесь в огонь сражений! И берегите русских людей! Старайтесь уклоняться от сечи! Пусть сами татары сражаются за своего государя!

По совместному решению, принятому князем Дмитрием и владыкой Арсением, в Смоленск тайно, по другой дороге, неведомой татарам, еще в первый день прихода незваных гостей, был послан гонец с двумя вооруженными охранниками и запасными лошадьми, чтобы уведомить князя Ивана о вражеском вторжении.