Дмитрий Красивый
Шрифт:
На следующий день князь занялся сбором «ордынского серебра». Его люди, смешавшись с татарами, стали обходить тверских горожан, дом за домом, и силой, угрозами, отнимали у них все самое ценное, что только могло уйти на подарки татарам и царский «выход». Не обошла беда и боярские семьи. Пришлось боярам выложить князю по гривне требуемого серебра.
Целую неделю продолжался грабеж несчастного города и без того разоренных тверских сел. На этот раз тверичи, помня о жестоких татарских погромах, на общий единодушный отпор не решились. Ругаясь и плача, проклиная «поганых татар и бессовестного князя», они отдавали свое добро,
Татарские посланники уезжали назад в Орду довольными: каждому воину досталась немалая доля от общей добычи, мурзы обогатились, а для ордынского хана князь выкатил огромную телегу, набитую бочками с боярским серебром и мешками с драгоценными мехами.
Тверские же бояре затаили обиду и самые дружные из них решили собраться вместе в тереме боярина Ивана Акинфиевича.
– Нам совсем нет жизни с таким князем, братья! – сказал им, усевшимся на гостевые скамьи, стоявший впереди боярин Иван. – Надо отсюда уходить!
– Куда же, брат? – пробормотал Федор Акинфиевич. – Неужели в Москву?
– Куда же еще? – усмехнулся боярин Иван. – Разве вы забыли послов Ивана Данилыча? Они нас не зря к себе звали!
– С пустыми руками не пойдешь! – пробормотал Андрей Кобыла. – За все надо платить, братья!
– Ничего, – буркнул Александр Морхинин, – мы не только заплатим Ивану Московскому, но и отомстим нашему постылому князю! Неужели вы не видели важных литовских грамот, лежащих в княжеском сундуке?
– Видели, видели, брат! – весело сказал Иван Акинфиевич. – Там есть письмо нечестивым немцам…
– В нем прославляется Гедимин и поливается грязью царь Узбек! – поднял руку боярин Федор. – Надо бы отвезти все те грамоты Ивану Данилычу!
– Хорошо бы! – мечтательно пробормотал Андрей Кобыла. – Вот тогда бы наш князь Александр отправился к своему батюшке! Пусть бы вместо него опять сидел покорный нам и Москве Константин…
– Этот Константин – не князь, а пустой лопух! – буркнул Иван Акинфиевич. – Однако какое нам до этого дело? Пусть тогда Иван Данилыч управляет Тверью через свою племянницу – супругу бестолкового Константина, Софью! Мы сегодня же добудем эти важные грамотки!
– Добудем, брат, – улыбнулся Федор Акинфиевич, – и отвезем их в дар славному Ивану Данилычу!
ГЛАВА 32
НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ
Зима 1338 года ознаменовалась печальным для Брянска событием: скончался именитый княжеский посол Мирко Стойкович. Умер внезапно, выйдя на порог своего терема: собирался на княжеский совет. Лекарь князя Дмитрия Овсень Велемилович, пришедший по зову сыновей умершего, осмотрев тело, сказал: – Он еще был в силе, хоть и прожил больше семи десятков лет. Но его сердце устало! Вот чего стоили труды на благо князя и родной земли!
Овсень уже больше шестнадцати лет пребывал при княжеском дворе. Сразу же после того, как князь Дмитрий Романович был венчан на княжение, он позвал к себе старшего сына знаменитого знахаря Велемила и предложил ему почетное место лекаря. Овсень согласился и стал известным человеком в княжеском тереме. Он успешно лечил не только князя, его жену и дочерей, но также всю княжескую челядь.
Рослый, плечистый, с серыми глазами и спокойным, как казалось, безучастным взглядом, Овсень уже только своим видом внушал спокойствие и безопасность. Никто не знал его возраст, выглядел он лет на сорок,
Древний же старец Велемил, передавший навыки своих предков сыновьям, скончался еще в прошлом году. Он совсем не болел, но как только почувствовал старческое недомогание, созвал своих сыновей и челядь, разъяснил им, что уходит из жизни и попросил похоронить его по старинному «дедову обычаю». Престарелый Велемил, как и его покойный отец, никогда не посещал церковь, оставался верным «древним кумирам» и часто уходил в глухой лес, где на поляне, известной только ему и его единомышленникам, стояли вырезанные из дубовых стволов древнеславянские идолы. Там он возжигал ароматные травы и приносил своим кумирам положенные по древнему обряду жертвы.
Многие брянцы знали о таком поведении брянских знахарей и уважали их приверженность обычаям предков. Но были и такие, что ненавидели Велемила, завидовали его славе и распространяли по городу клеветнические слухи о нем. Брянские священники, люди житейски умные и грамотные, смотрели на это сквозь пальцы. Зная, сколь сильны старинные пережитки в сознании брянцев, они предпочитали медленно, спокойно «нести слово Божие» и не желали «споров и насилия».
Христианские проповедники помнили горячего фанатичного киевского монаха Кукшу, несшего «христианскую истину» в дебри вятичских лесов. Его настойчивость и стремление сразу же добиться всеобщего крещения и отказа славян «от древних кумиров», привели проповедника к гибели. Разгневанные вятичи долго потом не принимали к себе христианских миссионеров, и лишь последующая терпимость, тактика постепенного убеждения людей без навязчивости позволили православной церкви утвердиться на окраинах черниговской земли.
Деятельность церкви постепенно приносила свои плоды: к концу жизни Велемила только глубокие старики сохраняли преданность языческим богам. Даже сам Велемил иногда, принося клятву, осенял себя крестом. А сыновья Велемила Овсень и Третьяк, несмотря на уважение к отцовским убеждениям, ходили в церковь в большие православные праздники, хотя молились не «по писанному», но от души, по-своему. Они еще продолжали ухаживать за оставшимися от предков идолами, но уже носили на груди медные кресты. А их дети еще охотней ходили в церковь: христианство было модно в среде молодежи.
Со смертью Велемила, останки которого, по его завещанию, сожгли на костре, а прах погребли в небольшом насыпном кургане на той самой языческой поляне, где были похоронены его предки, все городские сплетники и злопыхатели разом затихли: клеветнические измышления о «бесовских игрищах», приписываемых знахарю, утратили свое значение и были забыты.
Вот почему дети Велемила и их помощники охотно принимались в городе в среде не только одной бедноты, но также боярства.
Овсень с братом знали и помнили о своих старинных связях с домами потомков купца Ильи Всемиловича и поэтому на первый же зов оттуда самолично приходили к больным. Смерть Мирко Стойковича была большим для них ударом. Овсень корил себя за то, что вовремя не заметил болезни старого боярина. Однако ни жена покойного, ни его дети не могли ничего сказать о нездоровье умершего: он никогда не жаловался даже на недомогание!