Дмитрий Донской
Шрифт:
При такой версии событий становится понятным небольшая численность «эскорта». Это не многочисленная свита посла, представлявшего самого хана, а всего лишь охрана ханского гонца. Зная о том, каким опасностям подвергаются русские князья, путешествующие по степям в это тревожное время, Иван Белозерец попросил хана выделить ему отряд сопровождения. И в этом порученцу не было отказано.
Все эти новшества в русско-ордынских отношениях привлекли пристальное внимание летописца. В своем сообщении, краткости которого могли бы позавидовать и древние спартанцы, он сумел не только назвать факт, но и одним легким штрихом дать ему эмоциональную оценку. Этот штрих —
Числа в летописи и вообще в духовном пространстве средневековой Руси имели символическое значение (173, 30). Число «тридцать» в христианском сознании однозначно ассоциируется с образом Иуды, предавшего Христа за тридцать сребреников. С точки зрения Москвы, князь Иван Белозерец, принесший ярлык незаконному претенденту на верховную власть Дмитрию Суздальскому, — предатель Руси, новый Иуда, виновник новой усобицы между русскими князьями.
Война продолжается
Получив ярлык от хана Мурата, Дмитрий Суздальский немедля перебрался из своего удела во Владимир. Однако московское правительство, имея за спиной такую силу, как Мамаева Орда, действовало смело и напористо. Сценарий этой войны был очень похож на предыдущий. Московские войска двинулись из Переяславля на Владимир. Дмитрий Суздальский отступил из Владимира обратно в Суздаль. Москвичи пошли за ним и туда. Простояв несколько дней близ города, они убедили Дмитрия Суздальского отказаться от великого княжения Владимирского в пользу своего московского тезки.
Вернув себе великое княжение Владимирское, Дмитрий Московский отменил те пожалования, которые успел сделать в качестве великого князя Дмитрий Суздальский, и расправился с его сторонниками. Галицкий (Галича Костромского. — Н. Б.) князь Дмитрий Борисович потерял свой стол (201, 246). Та же кара настигла и ростовского князя Константина Васильевича. Дмитрий Суздальский уже ничем не мог помочь своим приверженцам. Вероятно, он жаловался сарайскому хану Мурату. Но и тот не мог помочь своему вассалу.
Успехи Москвы получили неожиданное подкрепление новостями из Орды. Зимой 1363/64 года хан Мурат скончался. «Он не погиб в бою, а был зарезан собственным бекляри-беком Ильясом, сыном покойного Могул-Буги, который, видимо, разочаровался в своем повелителе» (266, 128). С кончиной Мурата Дмитрий Суздальский терял своего покровителя в Сарае.
И сказал брат брату…
«И сказал брат брату: се мое, а се мое же…» Эта знаменитая фраза из «Слова о полку Игореве» может служить ключом ко всей военно-политической истории Руси удельного периода. Алчность и тщеславие, тщеславие и алчность… Сколько сил было потрачено, сколько бедствий и страданий пришлось перенести народу из-за этих вечных соблазнов «власть имущих»…
Подводя итоги московско-суздальской войны 1362–1365 годов, историк должен отметить несколько важных моментов.
Во-первых, весьма примечательно, что оба враждующих семейства сохраняют полную лояльность Орде и вступают на великое княжение Владимирское, только заручившись ханским ярлыком. Образ «вольного царя» еще сохраняет свою магическую власть.
Возникновение новой политической ситуации в степях (легитимный правитель сарайский хан — его мятежные вассалы, областные «князья») не изменило верности русских князей правителю в Сарае. Однако по мере усиления правителя западной части улуса Джучи хана Абдаллаха и ослабления престижа правящего хана в Сарае московская политика отходит от
Шаткость сарайского трона позволяет московским правителям выдвигать новые политические идеи. Главная из них состояла в том, что великое княжение Владимирское — а с ним и роль политического лидера Северо-Восточной Руси — принадлежит московскому князю не по милости того или иного сарайского «царя», а по праву династической традиции («по отчине и по дедине»). Летописец не случайно отмечает, что Дмитрий Московский садится на великом княжении Владимирском «на столе отца своего и деда и прадеда» (43, 73). Идея неразрывного единства Московского княжества и великого княжения Владимирского со временем станет путеводной для Дмитрия Московского. А ее осуществление станет его главным достижением как политика.
Во-вторых, московско-суздальская война носила весьма странный характер. Она была, если так можно выразиться, «бархатной». В ходе этой войны (скорее — династического спора, семейной тяжбы) не было ни одного сражения. Она состояла главным образом в устрашающих движениях со стороны Москвы — и поспешном отступлении суздальцев. Это была прежде всего война нервов. Не знаем, чем объяснялось такое редкое миролюбие сторон — слабостью Дмитрия Суздальского как полководца, численным превосходством московского войска или другими причинами. Заметим, что первое вполне возможно: в послужном списке этого князя много неудач, поражений, даже позорного бегства — и ни одного выигранного сражения…
Скандал в благородном семействе
Слабость Дмитрия Суздальского как полководца и правителя рано или поздно должна была вызвать фронду его братьев. Главным возмутителем спокойствия в суздальском семействе выступил третий из четырех братьев Константиновичей — Борис. Он имел резкий и беспокойный характер. Его раздражала иноческая отрешенность старшего брата Андрея (добровольно отказавшегося от притязаний на великое княжение Владимирское, а затем и от собственного трона в Нижнем Новгороде) и приводила в ярость детская беспомощность другого брата — Дмитрия. Он страстно желал восхождения Дмитрия на великокняжеский стол, ибо это открывало и его честолюбию новые перспективы. Вместо своего забытого Богом Городца он мог при удачном раскладе столов перебраться в древний Суздаль или стольный Нижний Новгород…
Вероятно, именно Борис подталкивал флегматичного Дмитрия на борьбу с Москвой за великое княжение Владимирское. Впрочем, у Дмитрия к этому времени подрастали уже собственные рвущиеся к власти сыновья — Василий, Иван и Семен. Старший из них, Василий по прозвищу Кирдяпа, отличался особой предприимчивостью. Надо полагать, именно он вместе с дядей Борисом убеждал отца не уступать натиску москвичей.
До тех пор пока на нижегородском столе сидел Андрей Константинович, Борис мирно правил в своем удельном Городце на Волге, не решаясь пойти на разрыв братского союза и нарушение отцовского завещания. Однако его амбиции сильно возросли после того, как в 1354 году он женился на Марии — дочери великого князя Литовского Ольгерда. Этот брак выводил Бориса на новый уровень политических интриг и династических притязаний. Ольгерд был сильнейшим правителем Восточной Европы, энергично теснившим русских на востоке и татар на юге своих владений. Он всегда мог прийти на помощь зятю, ожидая для себя выгоды от любой русской усобицы.