Дмитрий Донской
Шрифт:
– Что им сказал, то и тебе сказано.
– Думаю, хан, вымерзнут твои верблюды на нашей земле. Вымерзнут твои пастухи. И сам-то ты вымерзнешь. А московского золота тебе изо льда не выкусить. Так и переведи.
Но переводчик замешкался.
– Что он сказал? – спросил Мамай.
– Он сказал, что холодновато будет твоим верблюдам на московской паствине. Да и ты, мол, можешь простудиться.
– А как он понял то, что я мурзам говорил?
Тютчев отстранил переводчика и по-татарски повторил свои слова.
Тотчас воины и мурзы
Мамай, гнев которого осекся, спросил!
– Как ты смеешь так говорить?
– От имени великого князя говорю, не от себя. А его речь и в моих устах тверда.
– Вижу, верно ты ему служишь.
– Прикажи мурзам рук моих не крутить, разговору мешают.
Его облегчили, но рук не выпустили.
– Откуда нашу речь знаешь?
– Шесть годов с отцом в Орде жил.
– Что там делали?
– Твои дела смотрели. С тех пор как ты хана Хидыря причкнул.
– Чему ж там научился?
– Меч востро держать.
– Неплохая наука.
– Надобная.
– Дмитрию, вижу, бесстрашно служишь.
– А иначе как же ж служить?
– А что Дмитрий? Почему служишь?
– Он народом любим, зане свой народ любит. Храбр, разумен. Строг, да милостив. Врагов своих не чтит. Ты его сам видал да и еще увидишь, коли до того дойдет. Вот и служу ему.
– А ко мне перешел бы? Я твердых слуг ценю.
– Сперва дозволь Дмитрию Ивановичу дослужить, его к тебе посольство справить.
– Справь. Поезжай к Дмитрию. Мои люди с ним прежде тебя увидятся. Но и ты скажи. Я тоже тверд. Пусть платит дани столько, сколько его дедовья Челибек-хану платили. Согласится, я уйду. Нет, пусть не ждет милости.
– Скажу. Дозволишь идти?
– А ко мне служить вернешься?
– Сперва, говорю, дай Дмитриево дело сделать.
– Ступай да помни, я тебя приму.
Мамай посмотрел, как твердо, не сгибая головы, брезгливо сторонясь суетливых мурз, Тютчев вышел.
"Достойный слуга будет! Для посольских дел!" – подумал Мамай: верил, что вскоре понадобятся ему такие люди – говорить со всем миром.
Пятерым мурзам, потомкам ханов, носителям Чингизовой крови, которых думал тоже направить на посольские дела, Мамай приказал проводить Тютчева до Москвы и написал с ними ответ Дмитрию. Как ни гневен был, а получить старую дань без битвы Мамай предпочел бы. Не битвой, а данью опустошить Русь – тоже казалось хану подходящим завершением похода.
В грамоте, которую мурзы повезли с Тютчевым, Мамай написал:
"Ведомо тебе, что не своей землей, а нашими улусами ты владеешь. Если ж еще млад и не разумеешь этого, приходи ко мне, помилую, на другое дело поставлю…"
Но когда Тютчев ушел, на Мамая нахлынул новый приступ ярости: как посмел разговаривать!
– Догнать рязанского гонца!
– Рязанца?
– Догнать и отхлестать. Чтоб сказал Олегу, каковы наши плети. Да чтоб Олег поспешал.
Несколько воинов охотно кинулись за дверь.
Певец за стеной продолжал
У Гусиного Брода Тютчева встретила вторая стража. Иван Святослов был хорошо знаком Тютчеву.
Едва соединились с ними, Тютчев подозвал к себе пятерых Мамаевых мурз, вынул ханскую грамоту и молча, перед их глазами, разорвал ее в клочья.
– Как смеешь? – крикнул один из татар, хватаясь за саблю.
– Оружие вынимаешь? – удивленно спросил Тютчев. И велел стражам вязать послов. Четверым из связанных отсекли головы. Пятого развязали и, вежливо держа за руки, отхлестали плетьми.
– На ногах стоять можешь? – спросил Тютчев. – Могу.
Тогда велел еще добавить.
– Ползать можешь?
Татарин молчал.
– Оденьте его!
Мурзу одели. Тогда Тютчев переспросил:
– Ползать можешь?
Мурза, кривясь от ярости, гордо ответил:
– Могу.
– Так ползи к своему Мамайке и скажи, как русские от своей земли на чужую службу переходят.
Оставив на холодной мокрой траве пятерых этих мурз, Тютчев поскакал к Дмитрию.
Глава 44
КОЛОМНА
Большое русское войско тремя дорогами шло вперед: узки дороги в больших лесах.
Федор Белозерский вел своих по дороге Болвановке, на Серпухов, тульским путем, а позже поворотил на Каширку.
Дмитриевы полки шли на Котлы, к Кашире, а оттуда проселком перешли на Шубинку.
Владимир Серпуховской свои московские рати направил Брашевской дорогой, в Брашеве перевезся через Москву-реку и двинул к реке Лопасне.
Пятнадцатого августа войска достигли Коломны.
Здесь, как в полном котле, уже кипели многие ополченья, ожидавшие Москву. Стояли сорок тысяч, пришедших с Ольгердовичами: с Андреем да с Дмитрием. Подошел князь Федор Елецкой со своими полками да воевода князь Юрий Мещерский – со своими. Да великое число сошлось малых ратей нижегородские купцы с посадов пришли, не спросясь своего князя, да белевичи, да, может, и не осталось на Руси города, откуда хоть малое число не пришло бы. И еще иные шли торопясь. И с ними – Клим-кожевенник со своей рязанской дружиной.
Двадцатого августа рано поутру ударили колокола, и воеводы поехали навстречу Дмитрию.
Они встретили его на речке Северке.
Слава ей, этой мелководной речке, – над ней прошел белый Дмитриев конь, в ней сверкнули его позолоченные доспехи, на ее берегу Дмитрий сошел с седла, чтобы обняться со своими воеводами. Отсюда они двинулись вместе, неразлучные в славе и трудах.
У городских ворот князя встретил коломенский епископ Герасим с иконами, с пением, а пономари в тех церквах, где колоколов не было, неистово били в медные била. И тысячеголосая рать кричала встречу, радовалась, что настал час.