Дмитрий Донской
Шрифт:
И, запахнув покупку полой, быстро пошел за город, на подворье:
"Ежли сюда московская рука досягнула, за Окой ей шарить не легко будет".
– Далеко ль? – удивился старик с постоялого, глядя, как Кирилл принялся наскоро заседлывать коня. Время уж за полдень перевалило.
– Да тут рядом. В Каширу съездить надобно. У меня там брат занемог. – А ты б Окою.
– Лесом-то шибче.
Он засунул сулею в переметный мешок. Туда ж заранее увернул кое-что из припасов.
Конь застоялся, отъелся, пошел горячо.
На перевозе приезжие мужики пристали с расспросами:
– Чего это рука у тя повязана?
То одно спрашивали, то другое – все ладили, чтоб руку им показал. Но, помня Тимошины слова о Капустине, упасся.
Снял бы кольцо, да оно никак не снималось. Палец, что ль, ожирел аль сустав нарос.
Уже выехав на Рязанскую сторону, развязал руку, открыл палец с кольцом. Хлестнул коня и без сбоя шел до самого вечера.
Перед сумерками отдохнул.
А по сумеркам и по ночи конь пошел побойчее: прохладно стало.
На поляне, высоко над рекой, густо лежала серая ночная роса; травы под ней гнулись.
Позади остался Перевитск, и Кирилл рад был, что миновал его стороной и ночью.
Багровая луна тяжело погружалась в сырые травы, и по полю тек ее розоватый свет.
Над травами, в стороне от дороги, темнел лохматый шалаш. Над лазом на шесте белел конский череп, а в золе тлела и слабо дымилась головня.
Кирилл слез с седла и окликнул:
– Эй, человече!
Никто не отозвался.
Пригнувшись, он заглянул внутрь.
– Есть кто?
Посредине шалаша вырыто было место, чтоб ходить, не касаясь головой верха, а по краям вокруг получалась вроде как бы скамья земляная, и на ней лежала просторная медвежья шкура.
Кирилл стреножил коня и спрятал переметную суму в кустарник, чтоб не держать при себе ни для кого соблазна. Седло же и потник внес в шалаш.
Он вышел снова, посидел. Дыша горьким дымом остывающего костра, погрелся над теплой золой.
Луна совсем уходила в землю, задернутая мглой, посиневшая, большая.
Позади шалаша толстыми пнями стояли колоды пчел.
– Где ж бортник-то?
Дым ли, тепло ли золы нагнали дрему. Он снова влез в шалаш и накрылся шкурой.
Светало.
Задыхаясь от непонятной тяжести, Кирилл проснулся.
Вплотную над своим лицом он увидел сморщенное лицо, заросшее сединой, густые, как усы, брови.
Кирилл почувствовал, что руки его спутаны. Старик сидел на Кирилловой груди.
– Чего ты? Леший, что ль? – удивился Кирилл.
– Хто я, тебе знать не к чему. А пошто ты пожаловал, говори?
– А я – поспать.
– А спрос где?
– Хозяин, что ль?
– А
– Может, див, может, лешак. Не ведаю. Но морда у тя мерзкая.
Старик сполз с Кирилла и оказался мал ростом, кривоног и криворук; голова на это гнутое хилое тельце поставлена была непомерно обширная, и двигался он, будто сгибаясь под ее тяжестью.
– От паук! – залюбовался Кирилл.
Старец выглянул в лаз и свистнул. Его пронзительный свист раскатился окрест.
"Сзывает!" – задумался Кирилл и пошевельнул путами.
Узы стянуты крепко, да вервие гнило. Напрягшись, Кирилл порвал одну из петель. Но старец вернулся и вынул нож:
– Ну-кось, теперь скажешь себя?
– Сядь-ко в ногах, слухай.
Старик недоверчиво пригляделся и наклонился, чтоб сесть.
Изловчившись, Кирилл поджал ногу и с размаху ткнул хозяина в грудь; отвалившись в угол, старик беспомощно взмахнул руками.
Кирилл распутался и выволок его к свету.
– Господи, прости прегрешение мое!
Он вырвал из стариковых рук нож и срезал с себя остальные петли.
Старик наконец отдышался. Маленькие глаза бились под бровями, как рыбки в сетях.
– Ну-ка! – приступил Кирилл. – Кто ж ты таков? Я к те ночлежить пришел, а ты мя петлями оплел.
– А хоробр и хитр ты!
– Не тебя ль спужаюсь?
– Глядь, не пожалей.
– Тебя-то?
– Да не, себя.
– Зачем ты связал-то меня?
– Коня путают, чтоб далеко не ушел.
– Ин ладно, погляжу и я, к чему такой сон снится.
И не гнилой паклей, а сыромятным ремнем он крепко и туго связал хозяина.
– Придавить тя всегда успею. Сперва погляжу, не сгодишься ли на что.
Как зовут-то, лешак старой?
– Так и зовут.
– Ладно, полежи маленько.
Он вышел и сел у лаза. Роса уже поднималась. Стлался туман, сквозь который просвечивало зеленое небо. Конь откликнулся на Кириллов свист.
Время было ехать, да тревожил старик. Неразговорчив, что-то таит, какую-то силу за собой стережет. Кириллу чудилась неведомая опасность в этом старике. Надо было сперва разгрызть такой орех.
Кирилл разогреб золу, раздул на бересте пламя, наломал сушняку.
– Ты тут жить, что ль, собрался? – спросил из шалаша леший.
– Нет. Некогда. Пятки те погрею, чтоб язык оттаял.
Старик скорчился в своем углу. Кирилл догадался, что тот силится сорвать ремни.
– Каковы? – спросил Кирилл. – Добрые ль ремни в Коломне мнут?
– Чтоб те…
– Может, заговоришь теперь?
– Поспею.
Кирилл подтащил старца к костру и слегка пригрел ему ноги. Старец поморщился, но смолчал.