Длинный путь
Шрифт:
Никто не ответил. Гэррети посмотрел вперед, где бурые холмы соединялись с усыпанной звездами чернотой неба. Ему вдруг показалось, что левую ногу начинает сводить судорога. "Мне хочется сесть, - подумал он.
– О Господи, мне хочется сесть".
– Дерьмо эта ваша любовь!
– не унимался Олсон.
– В мире есть всего три настоящих вещи: хороший трах, хорошая жрачка и хорошая выпивка! И все!
Когда вы ляжете тут, как Фентер и Зак...
– Заткнись, - сказал чей-то скучный голос, и Гэррети знал, что это был Стеббинс.
Мысли его лениво переползали с одного на другое. Он вспомнил, как мать в детстве пела ему ирландскую колыбельную... Что-то о рыбках и ракушках.
Вспомнил ее большое прекрасное лицо, как у актрисы на экране, и как ему хотелось любить ее всегда-всегда а когда вырастет - жениться на ней. Потом перед ним встало добродушное польское лицо Джен, ее каштановые волосы, спускающиеся до талии. Он вспомнил ее в купальнике на пляже Рейдбич, куда они ездили вдвоем.
Потом лицо Джен превратилось в лицо Джимми Оуэнса, мальчишки из соседнего квартала. Им было по пять лет, и они играли в песочнице за домом Джимми и показывали друг другу член. Мать Джимми застукала их и пожаловалась его матери, и его мать пригрозила выставить его на улицу голым.
Это было очень стыдно, и он плакал и умолял ее не выгонять его голым на улицу.
И не говорить отцу.
Потом он вспомнил себя в семь лет - как они с Джимми Оуэнсом заглядывали через окно в офис фабрики Бэрра, где висел календарь с голыми женщинами. Особенно долго они разглядывали одну блондинку с синей тряпицей на бедрах, чувствуя непонятное, но сладкое возбуждение. Они спорили, что у нее под тряпицей, и Джимми сказал, что он видел это у своей матери - там волосы и как будто разрезано. Он не поверил, настолько это было отвратительно.
Но он тоже знал, что у женщин там все устроено по-другому, и они долго спорили об этом, отгоняя москитов и урывками смотря за ходом бейсбольного матча на соседней площадке. Он до сих пор помнил жар и возбуждение их тогдашних споров. На следующий год он нечаянно двинул Джимми в подбородок стволом духового ружья, и Джимми наложили четыре шва. Это было случайно, и так же случайно он увидел собственную мать голой и узнал, что Джимми был прав там действительно волосы и какой-то разрез. А потом они переехали. "Тссс, дорогой, это не тигр, это только твой плюшевый мишка... Мамочка тебя любит... Тссс... Рыбки с ракушками плавают в море, а-а-а... Спи..." - Предупреждение! Предупреждение 47-му!
Кто-то грубо толкнул его локтем под ребра.
– Эй, это тебе. Проснись и пой, - Макфрис ухмыльнулся.
– Который час?
– тупо спросил Гэррети.
– Восемь тридцать пять.
– Но мне показалось...
– ... Что ты спишь часа два. Знакомое чувство.
Гэррети ничего не сказал.
Они прошли уже почти пятьдесят миль. Распространился слух, что когда они в самом деле их пройдут, приедет Майор на своем джипе и скажет речь.
Гэррети не очень-то в это верил.
Они одолели длинный ступенчатый подъем, и Гэррети уже подумывал снова снять куртку. Но он только расстегнул ее и немного прошел задом наперед.
Сзади мерцали огоньки Карибу, и он вспомнил жену Лота - как она оглянулась и превратилась в соляной столб.
– Предупреждение! Второе предупреждение 47-му!
Гэррети не сразу понял, что это относится к нему, а когда понял, испугался. Второе предупреждение за десять минут. Он подумал о безымянном парне, который умер лишь потому, что часто замедлял скорость.
Он осмотрелся. Олсон, Макфрис, Бейкер - все смотрели на него.
Особенно внимательным был взгляд Олсона. Он пережил уже шестерых и хотел, чтобы Гэррети стал счастливым седьмым. Он хотел, чтобы Гэррети умер.
– Я что, зеленый?
– недовольно осведомился Гэррети.
– Нет, - Олсон отвел глаза.
– Что ты!
Гэррети пошел быстрее, энергично двигая ногами. Было без двадцати девять. Без двадцати одиннадцать он опять будет свободен. Он почувствовал истерическое желание доказать, что он может сделать это, что он не получит пропуск... Пока еще.
Туман тонкими полосками наползал на дорогу. Силуэты идущих проплывали в нем, как темные острова. Они миновали темный гараж, запертый ржавым засовом, призрачный силуэт в море тумана.
Майора не было. Никого не было.
Дорога сделала поворот, открывая светящийся дорожный знак:
"Подъем.
Грузовикам снизить скорость". Раздались стоны. Впереди Баркович весело крикнул:
– Давай, ребята! Спорим, не обгоните!
– Заткнись, ублюдок!
– тихо сказал кто-то.
– Ну, иди сюда!
– взвизгнул Баркович.
– Иди и заставь меня заткнуться!
– Он спятил, - сказал Бейкер.
– Нет, - ответил Макфрис.
– Просто издевается. Такие, как он, очень любят издеваться.
Голос Олсона был леденяще спокойным:
– Я не поднимусь на этот холм. Не на такой скорости.
Холм возвышался перед ними. Его вершина пряталась в тумане.
Казалось, что они все не поднимутся на него.
Но когда подъем начался, Гэррети обнаружил, что идти не так уж трудно, если немного нагнуться вперед. Тогда кажется, что идешь по ровной дороге.
Конечно, дыхание этим не обмануть.
Тут же поползли слухи - что этот холм длиной четверть мили, что он длиной две мили, что в прошлом году тут троим выписали пропуск.
– Не могу, - монотонно твердил Олсон.
– Больше не могу.