Дивергент
Шрифт:
Но кое-что озадачивает меня: это должны быть худшие страхи Четыре. И хотя он паниковал в ящике и на крыше, он убил женщину без особого труда. Создается впечатление, будто симуляция хватается за любые страхи, которые может в нем найти, и находит не много.
– Вот и он, – шепчет Четыре.
Темная фигура движется перед нами, крадется по краю круга света, ждет нашего следующего шага. Кто это? Кто обитает в кошмарах Четыре?
Появляется худой высокий человек с коротко обрезанными волосами. Он держит руки за спиной.
– Маркус, – шепчу я.
– Сейчас, – говорит Четыре дрожащим голосом, – ты узнаешь мое имя.
– Он…
Я перевожу взгляд с Маркуса, медленно идущего к нам, на Четыре, медленно пятящегося назад, и кусочки мозаики складываются в цельную картину. У Маркуса был сын, который перешел в Лихость. Его звали…
– Тобиас.
Маркус показывает нам руки. На кулак намотан ремень. Он медленно разматывает его с пальцев.
– Это для твоего же блага. – Эхо отражает его голос дюжину раз.
Дюжина Маркусов вторгается в круг света, все с одинаково равнодушными лицами держат один и тот же ремень. Когда Маркусы в очередной раз моргают, их глаза превращаются в пустые черные провалы. Ремни скользят по полу, покрытому белым кафелем. По моей спине ползет холодок. Эрудиты обвиняли Маркуса в жестокости. Единственный раз эрудиты оказались правы.
Я смотрю на Четыре… Тобиаса… Он словно примерз к месту. Обмяк. Он выглядит на много лет старше; он выглядит на много лет младше. Первый Маркус замахивается, перекидывает ремень за плечо, готовясь ударить. Тобиас отступает, вскидывая руки, чтобы защитить лицо.
Я бросаюсь между ними, и ремень хлещет по моему запястью, обвиваясь вокруг него. Жаркая боль поднимается к локтю. Я сжимаю зубы и тяну со всех сил. Маркус выпускает ремень, я разворачиваю его и хватаю за пряжку.
Я размахиваюсь ремнем как можно быстрее, плечевой сустав болит от резкого движения, и ремень ударяет Маркуса по плечу. Он вопит и кидается на меня, вытянув руки, его ногти похожи на когти. Тобиас толкает меня за спину и встает между мной и Маркусом. Он выглядит разъяренным, а не испуганным.
Все Маркусы исчезают. Вспыхивает свет, обнаруживая длинную узкую комнату с разрушенными кирпичными стенами и бетонным полом.
– Это все? – спрашиваю я. – Это твои худшие страхи? Почему у тебя всего четыре…
Я умолкаю. Всего четыре страха.
– А! – Я оборачиваюсь к нему. – Вот почему тебя называют…
При виде его лица слова вылетают у меня из головы. Его глаза широко распахнуты и кажутся почти уязвимыми в свете ламп. Губы приоткрыты. Если бы мы находились не здесь, я описала бы выражение его лица как благоговейное. Но я не понимаю, с чего бы ему смотреть на меня с благоговением.
Он берет меня под руку, прижимая большой палец к нежной коже над предплечьем, и притягивает к себе. Запястье все еще горит, как будто ремень был настоящим, но кожа такая же бледная,
Мгновение я неподвижно стою, затем обвиваю его руками и вздыхаю.
– Эй, – тихо окликаю я. – Мы справились.
Он поднимает голову и пропускает мои волосы сквозь пальцы, заправляя их за уши. Мы молча смотрим друг на друга. Его пальцы рассеянно теребят прядь моих волос.
– Ты помогла мне справиться, – наконец говорит он.
– Ну…
У меня пересыхает в горле. Я пытаюсь не обращать внимания на нервные токи, которые пронизывают меня при каждом его прикосновении.
– Легко быть смелой, когда страхи чужие.
Я опускаю руки и небрежно вытираю их о джинсы в надежде, что он не заметит.
Даже если он и заметил, то промолчал. Он переплетает свои пальцы с моими.
– Идем, – говорит он. – Мне нужно показать тебе еще кое-что.
Глава 26
Рука в руке мы идем к Яме. Я внимательно слежу за своей ладонью. То мне кажется, что я держу недостаточно крепко, то, наоборот, что сжимаю его ладонь слишком сильно. Я никогда не понимала, зачем люди держатся за руки во время ходьбы, но затем он проводит кончиком пальца по моей ладони, я вздрагиваю и все понимаю.
– Итак… – Я хватаюсь за последнюю разумную мысль, которую могу припомнить. – Четыре страха.
– Четыре страха тогда, четыре страха сейчас, – кивает он. – Они не изменились, так что я продолжаю ходить сюда, но… так и не продвинулся дальше.
– Нельзя быть полностью бесстрашным, помнишь? – возражаю я. – Потому что тебе не все равно. Потому что ты хочешь жить.
– Я знаю.
Мы идем вдоль края Ямы по узкой тропинке, которая ведет к скалам на дне пропасти. Прежде я ее не замечала – она сливается с каменной стеной. Но Тобиас, похоже, хорошо с ней знаком.
Я не хочу испортить мгновение, но мне нужно знать о его проверке склонностей. Я должна знать, дивергент ли он.
– Ты собирался рассказать мне о своей проверке склонностей, – напоминаю я.
– А! – Он скребет в затылке свободной рукой. – Это важно?
– Да. Я хочу знать.
– Какая ты властная. – Он улыбается.
Мы достигаем конца тропинки и стоим на дне пропасти, где камни формируют неустойчивую почву, торча под острыми углами из бурной воды. Четыре ведет меня вверх и вниз, через небольшие разрывы, по зазубренным гребням. Мои ботинки цепляются за шероховатый камень. Подошвы оставляют на каждом камне мокрый след.
Он находит на краю, где течение незначительно, относительно плоский камень и садится, свесив ноги через край. Я сажусь рядом с ним. Похоже, ему здесь удобно, всего в нескольких дюймах над бурной водой.