Дитя Ее Высочества
Шрифт:
– Поверь мне, дорогая, - довольно промурлыкала принцесса, краснея ланитами и под общим восхищением, которое, казалось, давило на нее как каменная плита, смущенно разглядывала собственные сложенные на коленях руки.
– Мне дорогого стоило заставить моего нежного супруга назначить столь суровое наказание. Вместо того чтобы наследника делать, мы всю ночь собачились. Я уж думала, что он никогда не рискнет ужесточить наказание. Мне пришлось даже за шпагу схватиться…
– Дался тебе этот бастард, - недовольно отозвалась сердечная подруга.
– Неужели шантаж принца стоит таких усилий?
–
– ровные золотистые брови принцессы чуть дрогнули.
– Если он первым доберется до этого ребенка, то может решить, что в моем присутствии необходимости уже нет. Поверь, милая, он меня ненавидит вполне искренне. А, значит, мне нужно с особым вниманием относиться к собственной безопасности.
– Настолько внимательно, что ты готова убить ни в чем не повинное дитя?
– не уставая удивляться… дальновидности принцессы, пробормотала Арна.
Юная супруга бросила на подругу столь выразительный взгляд, что та моментально прочувствовала собственную умственную неполноценность и задвинулась за спинку кресла, стараясь занимать как можно меньше места.
– Кстати, что там с егерем, который с нами на охоте был?
– поинтересовалось Ее Высочество, пряча свое смущение от всеобщего непроходящего восхищения в бокале с вином.
– Скончался, бедолага. Упился прокисшей брагой, облевал всю конюшню и помер, - сообщила герцогиня, усиленно пытаясь стать бесплодным, но крайне полезным духом.
Губы принцессы дрогнули в чуть заметной, но весьма довольной, улыбке. К сожалению, она не видела, что ее супруг в данный момент тоже изволил улыбаться. Иначе бы настроение прекрасной Лареллы подпортилось.
А Дарин действительно улыбался, пряча столь несвойственную ему мимику за краем кубка, невольно зеркально копируя жест собственной супруги. Зеркально - потому, что принц изволил быть левшой, что создавало множество проблем его соперникам. Причем, эту свою особенность он трудолюбиво прививал себе едва ли не с младенчества. Что, конечно, говорило о крайней степени упрямства и незаурядной силе воли, которыми обладал Его Высочество.
– Если мы получим девчонку, то эта стерва будет плясать под мою дудку, - довольно протянул он.
– Главное - найти ребенка.
– Дарин, может, сведения не так уж и верны?
– пролепетал герцог Анкала.
Он уже жгуче жалел, что передал сплетню брату и привел к нему болтливую служанку. Обычно, загоревшись какой-то идеей, принц просто переставал замечать препятствия. И Отец в непостижимой мудрости своей наградил его упорством, граничившим с помешательством.
Например, поняв, что Нирер станет отличной гаванью для торговых кораблей, приплывающих в королевство, принц не пожалел сил, чтобы превратить прибрежный городок в эту самую гавань. И как-то не заметив, что между Анкалами и вожделенной территорией лежит еще и княжество Орг. Впрочем, княжество никто долго не оплакивал. Включая его население, от которого едва пара тысяч человек осталось.
– Верны. Убеждён, что верны. Задницей чувствую, - заверил брата галантный и утонченный принц.
– Но ты же сам говорил, что она пришла к тебе девственницей, - робко попытался возразить Далан.
– Я был пьян, - в своих ошибках Дарин признавался крайне неохотно.
– Подсунь мне тогда кобылу, я и ее бы
– Если ребенок существует, то его необходимо отыскать, - подал голос король.
Который, в принципе, их разговор слышать был не должен. Собственно, за шумом, стоявшим в зале, братья, сидящие рядом и наклонившие голову друг к другу, и себя-то слышали с трудом. И, вообще, Его Величество, снисходительно наблюдающий за придворными, у которых бурный восторг от благочестия Их Высочеств уже сменялся вполне здоровым желанием поесть и хорошенечко выпить, прислушиваться ни к чему не должен был.
– Девочка может стать не только прекрасным рычагом воздействия на твою супругу, Дарин. Но и поводом ставить условия Империи. Так что, отправляйтесь в паломничество с моим благословением, - закончил король.
Его братьям не оставалось ничего, как только поклониться, полностью подчиняясь воле Его Хитрого и Злопамятного Величества.
***
На следующее утро, едва солнышко подрумянило горизонт, столица славной страны Анкалов вновь содрогнулась от колокольного звона. Но, на сей раз, он звучал не радостно и празднично, а торжественно, размерено, призывая души обдумать свои грехи и раскаяться.
И вновь от королевского дворца до собора двигалась процессия, будто повторяя свадебный кортеж. Но теперь это было не шествие молодости и любви, а дорога страданий и искуплений. Впереди, важно, как селезень, ведущий за собой неразумных утят, переваливался с боку на бок епископ.
На сей раз ему пришлось обойтись без ослика. Поэтому святой муж был, наверное, единственным, кто в этой процессии по-настоящему страдал. Ибо короткие и толстые ножки его давно разучились даже просто поддерживать не в меру раздобревшее в богоугодных ограничениях тело. А теперь их заставляли еще куда-то нести без малого четыре центала[2]. А ножки - не ослик, они не казенные.
Но все дурное непременно имеет и обратную, положительную сторону. Невыносимые страдания епископа отразились на его лице такими терзаниями, которым бы позавидовали и первые мученики. И уже по этой причине процессия была овеяна атмосферой святости и смирения.
За святым отцом следовали все те же представители монашеских орденов. Сегодня они были облачены в рубища[3]. Головы их с выбритыми проплешинами тонзур были увенчаны веригами[4]. И на спинах всех без исключения святых братьев проступала кровь из ран, нанесенных во время самобичевания.
Такое смирение плоти вызывало уважение у простого люда, скромно и чинно расположившегося на тротуарах. Но столь суровые меры горожанам были непонятны. И, поэтому, монахам вновь не удалось завоевать всеобщей любви. Спасибо, хоть очистками и овощами не кидались. Иначе бы светлое шествие и вовсе превратилось бы в путь тех самых великомучеников.
Вслед за монахами шествовали король и молодожены. А потом уж и придворные в полном своем составе. Кающиеся паломники были босы и одеты только во власяницы. Правда, суровые рубашки, сплетенные из ранящего нежную кожу конского волоса, одеты были поверх исподнего. А у опытных царедворцев и вовсе имелись одеяния на невидимой постороннему глазу, но надежной мягкой подкладке.