Дитя дорог
Шрифт:
– Только не плачь. Не плачь. Я ненавижу девочек, они всегда плачут! Девчонки плачут, когда они радуются и когда огорчаются! Какой вы породы?!
В общем, жизнь была не такой уж страшной.
Однажды, в начале сентября, было облачно и дул сильный ветер. Сезон огурцов давно закончился. Мы перекладывали их в банки. Мы делали это в «рабочей комнате» – в холодной комнате дома. Вдруг вбегает Петя. Он вспотел, был очень взволнован и кричал:
– Таня, Таня, пошли скорей!
Я никогда не видела Петю в таком состоянии.
– Что случилось? – спрашиваю. – Петя, говори, что случилось?
–
– Что за лагерь?
– Это вроде тюрьмы. Тюрьма, где держат жидов.
– Что ты такое говоришь? Анюту? Но она же кроха?!
– Усатый Плутоньер приехал в больницу с несколькими мерзкими типами, потребовал одеть ее и посадить в коляску, которая ждала снаружи. Доктора прибежали и стали по всякому просить его оставить девочку в больнице, потому что она еще не выздоровела. «Она принесет вам беду! У вас нет права держать ее в больнице! Я закрою тут все за час, если вы будете сопротивляться и не отдадите мне это мерзкое существо!»
Петя замолчал и отвернулся, чтобы я не видела его слез.
– И что случилось?
– Доктора его умоляли. Обещали ему все что можно: деньги, льготы, бесплатные лекарства. Моя мама упала в обморок и до сих пор плохо себя чувствует. Анюта кричала, как будто ее режут. Все больные повставали с кроватей, и вышли посмотреть, как тащат эту малютку в лагерь евреев Любашевки.
– Что это за место?
– Ой, Таня, это там уже давно. Это рядом с полицией. Это что-то вроде тюрьмы. Это два или три дома. Там живут несчастные евреи. Нищие, голодные и работающие на самых тяжелых работах. Там есть все: проститутки, швеи, кузнецы, плотники и просто женщины, которые работают на полях в округе.
– Сколько там людей? – спросил осторожно Стасик.
– Я не знаю. Я думаю, сто двадцать или сто пятьдесят. Теперь может меньше…
– Почему теперь меньше? – спрашиваю.
– Почему меньше? Какая же ты глупая, Таня! Они умирают от голода, от болезней. Или просто умирают. Поэтому меньше! Туда невозможно попасть, я пытался. Охранник пригрозил мне, что убьет меня, если я войду. Он направил на меня ружье, и я убежал.
– Зачем ты туда пошел? – спросил Стасик. – Туда нельзя ходить!
– Нельзя, нельзя… Я хотел узнать, что с ними делают. Таня, я пришел к тебе с просьбой. Моя мама говорит, что Плутоньер твой друг, что ты говоришь с ним по-румынски и переводишь ему все, что ему нужно. Мама хочет, чтобы ты пошла к нему в полицию и сказала, что хочешь взять Анюту к себе. Добрая акушерка, конечно же, согласится.
– Я не знаю, согласится ли она, но самое главное – это вытащить Анюту из этой опасности. Петя, ты можешь мне показать, где полиция? Я пойду с тобой.
– Я провожу тебя в полицию, но я не буду заходить. Меня еще посадят.
Стасик прошептал мне на ухо:
– Таня, не ходи! С тобой что-нибудь случится. Говорю тебе, не ходи! Тебя посадят! Ты думаешь, что все можешь все? Это не правда! Они подумают, что и ты жидовка, как Анюта!
– Откуда ты знаешь, что Анюта жидовка?
– Все знают. Акушерка успела рассказать всем деревенским в округе.
– А что она рассказывала обо мне?
– Что ты красива как кукла и очень умная.
– И это правда? – спросила я у Стасика.
– Конечно
– Перестаньте морочить голову! – говорит Петя. – Пошли уже, Танька! Пошли скорей!
– Что мне нужно взять с собой?
– Ничего! Двигайся быстрей!
Стасик побежал за нами и закричал:
– Танька, они убьют тебя! Не ходи!
Это последние слова, которые я слышала от голубоглазого Стасика.
Мы быстро шли. Это было очень сложно для меня. Петя шел очень быстро, у него были длинные ноги. Я же плелась позади. Боль в ногах усиливалась. Я пришла в полицию совершенно мокрой. Петя покинул меня, не доходя немного до полиции. Он сказал, что подождет там, чтобы увидеть, что со мной произойдет. Я высоко задрала свой нос и с гордостью вошла в волчью пещеру. Я и секунды не сомневалась в том, что моя миссия очень легкая. Усатый Плутоньер сидел за красивым письменным столом, который, конечно же, украл из какого-то богатого дома. Перед ним лежала стопка всяких бумаг и фотографий. Рядом стоял сержант. Мне помнилось, что его звали Василиу. Я была с ним знакома, потому что он иногда приходил в больницу и приносил конфеты. Тогда он мне рассказывал, что ему их присылают из его дома в Румынии. Он всегда просил меня сопроводить его в кабинет Софьи Федоровны, чтобы узнать всякие вещи связанные с работой больницы. Все относились к нему с симпатией. Он был хорошим парнем. Я помню его молодое, улыбающееся лицо.
– Добрый день. – Сказал усатый своим громогласным голосом. – День добрый, маленькая молдаванка.
Так он меня называл. Мой румынский не был похож на его.
– Я пришла к вам с просьбой, господин Плутоньер. – сказала я без страха и улыбаясь.
– Какая просьба? Что ты можешь хотеть от меня, бедного солдата? – сказал он ядовитым тоном.
– Немного. Вы забрали маленькую, хорошую Анюту, а она у вас тут умрет в заключении. Я пришла забрать ее к себе.
– Что?! Как ты смеешь просить такое?! Это девочка наших врагов, жидов! Скажи спасибо, что я ее не убил.
– Ты смеешься надо мной? – говорю я с улыбкой, а у самой ноги трясутся от страха.
– Я мог наказать медсестер и докторов, закрыть больницу потому, что они держали там эту жидовку пол года! Это криминальное преступление по румынским законам!
– Могу ли я присесть, у меня очень болят ноги.
– Садись! – кричит Плутоньер сердито. – Как ты смеешь требовать у меня такое? Я могу наложить на тебя большой штраф за твою наглость!
Когда я села, я заметила что на одной из бумаг лежит пистолет, но я не боялась. Крики – это крики. Не страшно. Я смотрю на него и говорю:
– Откуда ты знаешь, что я молдаванка, а не жидовка как Анюта? Как ты различаешь? Что есть у Анюты, чего нет у меня? Рога?
– Насколько мне известно, у нее нет рогов. Ты смеешься надо мной? Ты наглая девочка! Я брошу тебя в эту помойную яму к жидам!
– Хорошо, бросай меня! – хладнокровно говорю я. – Я тоже жидовка!
До сего дня у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю этот случай.
Он берет пистолет и направляет его мне в голову. Он полон злости. Его глаза выходят из орбит. Я увидела дуло пистолета направленное мне между глаз. У меня пропал дар речи.