Дитя дорог

Перес Таня

– Да, надо спросить этого жида, что делать с малышкой, чтобы полицаи не утащили ее сразу в гетто. Там она не выживет.

– А…

Гром посреди ясного неба! Есть гетто в Любашевке? Что такое гетто?

– Гетто – это немецкое слово. Я не знаю, что это означает. Это что-то похожее на тюрьму. Ой-ой-ой какая тюрьма. Любашевка почти город. Скажем, очень большая деревня. В этой тюрьме только жиды.

– Вы их видели?

– Не дай бог! Я не видела таких вещей и не хочу!

– Так что вы думаете? Спрашивать его или нет? Да? Нет?

– Спроси его. Этот жид очень любопытный! Он все знает. Кроме того,

малютка из его породы. Тоже маленькая жидовка.

– Хорошо. Скажите ему, что я прошу его зайти ко мне. У меня есть несколько вопросов.

Когда она вышла, я подумала, что со мной произойдет, если они узнают, что я тоже маленькая жидовка. Дверь открылась, и румынский врач вошел во всей красе, в мундире и с широкой улыбкой. Он подошел к маленькой девочке, потрепал ее за щеку, сказал ей что-то на румынском и вытащил из кармана конфету, как я и думала.

– Какая прекрасная малышка! Теперь у тебя есть новая подруга. Ты довольна?

Я не знала, что ответить. Теперь я боялась за нас обеих. Сестра Поплавская «приклеилась к его хвосту» и слушала все, что он говорил. Понятно, что нам нельзя было говорить. Даже на румынском могли проскочить опасные для меня слова, пища для размышлений для этой сестры-сплетницы. Румынский врач сразу понял ситуацию. Он не идиот, подумала я. Весь в улыбках, он вытащил стетоскоп и проверил грудь крохи.

– В легких ничего нет, – сказал мне. – Сердце в порядке. Через месяц-два можно будет отправить ее домой.

Я не знала, что и сказать. В присутствии сестры я не хотела говорить ему, что девочка еврейка, то, что было всем очевидно с того момента, как она открыла свой сладкий ротик и стала перекатывать «р-р-р-р-р..». Что делать? Как ему намекнуть?

Вдруг меня осенило:

– Ты знаешь, – сказала по-румынски. – Эта девочка похожа на тебя.

– Чего? Она ведь рыжая, а я черный!

– Но она из той же расы.

– А, это серьезная проблема. Об этом надо подумать.

Слово «раса» видимо было знакомо сестре. Она посмотрела на меня, улыбнулась и подмигнула.

– Понимающий – поймет! – сказала она по-русски.

Все время разговора девочка лежала на кровати с широко раскрытыми глазами.

– Сколько тебе лет? – спросила сестра.

– Мне четы-р-р-р-е.

– Большая и красивая девочка! – сказала сестра и поцеловала ее.

Доброе сердце было у сестры Поплавской.

– Знаешь, Танечка, ты уже можешь прогуляться вокруг нашего города. Скажи ему. Скажи ему сейчас, что тебе уже можно выехать в коляске, но не сходить с нее, и посмотреть все, что ты хочешь.

Акушерка вернулась с коляской. Она слышала последнее предложение сестры.

– Замечательно! Прекрасно! Скажи, скажи ему, что я покажу тебе нашу красивую церковь! Ты сможешь помолиться за здравие малютки! Ты уже выздоравливаешь, слава богу! Ты обязана, помолится богу и поблагодарить его за то, что ты уже можешь ходить.

– Я еще никуда не выхожу! Софья Федоровна сказала, что мне еще нельзя.

– А-а-а… – сказала сестра. – Софья Федоровна знает, что говорит. Она главная.

Румынский врач посмотрел на меня и подмигнул. Я испугалась. Что он имел в виду? Он знает? Он уверен, что я тоже? Он принесет нам беду!

На следующее утро Анюта заинтересовалась мной, но в основном ее заинтересовала Элли и сверток с завтраком. Это

выражалось в одном единственном, но очень значащем слове: яйцо!

– Я хочу яйцо!

Элли встала напротив ее кровати, посмотрела на нас своим холодным серым взглядом и сказала:

– Боже мой, еще один рот, который надо кормить! До каких пор будет продолжаться это издевательство? Вы что думаете, что я ваша прислуга?

Помолчав секунду, я решила:

– Элли, не надо ничего приносить завтра, и вообще не надо. Спасибо тебе, ты можешь идти.

– Спасибо тебе! – сказала Элли, и вышла, хлопнув дверью.

Анюта почти все время спала, и просыпалась только тогда, когда просила позвать сестру.

– Таня, пи-пи!

Или:

– Таня, хлеб!

Так это продолжалось несколько недель. Я привыкла к Анюте. Она была удивительно умная. Она умела молчать. Не говорить опасных вещей. Ее чувства были очень обостренны, как у маленького звереныша. Я спрашивала себя, знакомить ли ее с мышатами. Я думала, что это может быть ей очень интересно, но я боялась, что она испугается и закричит, сестры обнаружат мышат и отравят их. Еще одна забота!

После нескольких недель совместного проживания, я начала очень симпатизировать малышке. Я видела, что и она меня любит. Однажды она сказала:

– Таня, у тебя есть сестра?

– Нет!

– Я буду твоей сестрой, чтобы тебе не было скучно!

Это очень тронуло меня. Мне кажется, что и я привязалась к Анюте.

Доктор часто заходил проверить дыхание, принося с собой конфеты для нас обеих. Моя астма усилилась. Во время приступов он делал мне укол. Ингаляторов не было, никто и не знал об их существовании. Лечение астмы – единственное – заключалось в ведении сосудорасширяющих препаратов. Тяжело поверить, но я каждый раз слышала слово «адреналин». Это объясняет сумасшедшее сердцебиение, которое появлялось после укола. Дыхание освобождалось и настроение поднималось. Я прекрасно дышала! Доктор подчеркивал, что эти уколы его имущество. Он говорил это, как будто ожидал, что я его поблагодарю. Я ничего не сказала. Людмила Александровна и Софья Федоровна знали о моей астме, но их способы были очень примитивные: взять бумажный пакет, заполнить воздухом, вдохнуть весь воздух и снова его наполнить. Снова и снова. У меня не очень получалось это сделать. Я полюбила уколы адреналина, несмотря на сердцебиение. Но после этого я не могла заснуть всю ночь.

Однажды я начала плакать. Я хотела спать, но не могла. Сестра разбудила доктора. Все же было преимущество в том, что он жил в больнице. Доктор пришел с другим уколом и сказал:

– Это морфий! Это тоже мое!

– Я теперь засну?

– Сама увидишь! – говорил он победным голосом.

И действительно! Так и было, но мои просьбы морфия участились. После морфия мир казался прекрасным. Когда остальные врачи узнали о процедурах румынского доктора, они запретили ему давать мне эти препараты. Он очень обиделся, потому что ставили под сомнение его врачебные способности. Тогда в картину вошла хорошая и добродетельная акушерка. Когда она услышала от сестер, что мне дают от астмы, она, конечно же, помолилась шестнадцать раз, перекрестилась пятьдесят, и в следующий раз принесла мне сушеную траву, которую давали мне пить как чай. О чудо – астма пропала на какое-то время.