Дитя дорог

Перес Таня

– Я не помню когда, я не помню как. Я была больна. Была война, бомбы. Все умерли, папа, мама и бабушка, все умерли?

– Кто-то их убил?

Я взорвалась от смеха. Он меня спрашивает:

– Почему ты смеешься?

– Вы забыли, что вы говорили раньше, что вы мне обещали?

– Что? Что?

– Ну, чай и коржики!

Он смеется.

– Я виноват. Я принесу коляску и перевезу тебя в мою комнату, там тепло, приятно, и я спрошу тебя кое о чем.

– Хорошо, – говорю я.

Он завез коляску в его комнату, открыл дверь и тепло и запах папирос окружили

меня и оставили меня в полном недоумении. Было что-то знакомое в этих запахах. Он знал, что я соглашусь придти к нему! На столе все было приготовлено с самого начала, красивая коробка с настоящим чаем, я помню эту коробку из дому, китайская коробка! Горячие коржики, запах коржиков! Кто это ему печет? На больничной кухне? Что за лесть? У меня рот полон слюны. Он мне наливает настоящий чай, и от запаха у меня кружится голова. Я смотрю на застеленный белоснежной скатертью стол, на тарелочки с цветочками! «Боже мой! – думаю я. – Боже мой! Что теперь делать?» Рот у меня полон слюны, я не хочу, чтобы он видел. Я глотаю слюну. Он наливает мне чай, я онемела. Чай кипит. Я обжигаю губы. Я боюсь, что стакан выпадет из моих несчастных пальцев, и это будет ужасный стыд. Лицо моей мамы появляется у меня перед глазами:

– Сиди прямо! Не хлюпай, когда ты пьешь! Перестань плакать!

Я знаю, что мама права, но я не могу перестать плакать.

– Ты еврейка, как и я, – говорит он. – Правда?

Я молчу, не могу говорить.

– Я объясню тебе, – говорит он. – Все евреи из Бесарабии были рассеяны, исчезли и в большем случае были убиты. Тысячи детей как ты замерзли в снегу. От меня ты не можешь ничего скрыть. Я тебе не сделаю ничего плохого. Я не открою ничего никому. Я офицер в румынской армии. Я поставлен быть военным врачом в этой больнице, и абсолютно ничего не понимаю, что мне надо тут делать. Я вижу, что все меня страшно боятся, но я не могу объяснить им то, что я тебе говорю. Ты очень маленькая девочка, но у тебя «старая голова». Ты понимаешь гораздо больше, чем девочка в твоем возрасте могла бы понять. Я оставляю свой секрет в твоих маленьких несчастных ручках. Верь мне, что я ничего плохого тебе не сделаю.

– Я вам не верю. Вы румын, еврей не может быть офицером! Нет такого! Мой папа был врачом, и он не был евреем, только мужем еврейки, и его не послали в больницу на Украине, его убили пулей! А вас, вас послали с тонной еды и всякими яствами сидеть в несчастной больнице главным, офицером оккупации. Терроризировать нас и шпионить за этими несчастными людьми. Я их люблю!

Я кончила говорить с чувством победы. Человек сидел с опущенной головой с несчастным выражением лица, его чай остыл.

– Девочка – говорит он, – не суди меня так скоро. Это правда, что все эти роли я должен исполнить в этой больнице, но у меня нет никакого желания шпионить за этими несчастными людьми.

– Они засадят вам пулю в голову, если вы скажите им, то, что вы говорите мне.

– Да, – отвечает он. – Да. Кроме всего этого я еврей, и это ужасно! Я не знаю, как я вылезу из этого положения.

– Это ваше дело, – говорю. – Верните меня в мою кровать и скорее.

– Хорошо, а что с

чаем и с коржиками?

– Как-нибудь в другой раз, – и мое сердце сжимается от жалости к потерянным коржикам.

– Я согласен, – говорит он. – Верну тебя в кровать, но никому не рассказывай о содержании этого разговора.

– Что за секрет, – говорю я. – У вас же на рукаве желтая звезда, все видели это.

– Я знаю, я надеялся, что они не поймут.

Я решила пойти на компромисс. Я понимаю, что надо с ним заключить договор. Что сказать и что не говорить, не смотря на презрение, которое я чувствовала. Оглядываясь назад, я вижу, что была маленькой перепуганной девочкой, которая пыталась справиться со своим жалким положением с помощью героических теорий, которыми полна литература. В сущности, я не поняла, как я должна себя вести. Результат был – дерзость. Румынский врач мне показался убогим, с его коржиками, с его настоящим чаем. Он меня не удивил, наоборот. Я все-таки хочу избавиться от него.

– Я тебя отвезу к твоей кроватке, в твою комнату, но я все-таки прошу тебя ничего никому не рассказывать о нашей беседе. Я сохраню твой секрет.

– У меня нет никаких секретов! Все, что вы говорите о себе, это ваше личное дело, то, что я говорю о моих делах, это мое, все! Вы согласны?

После некоторого колебания, он говорит:

– Я согласен.

Он протягивает мне руку и спрашивает:

– Друзья?

Я молчу.

Он отвозит меня в мою комнату и закрывает дверь тихо-тихо. После этого я плакала всю ночь.

15.

Прошло много дней. Доктор ко мне не заходил, только главврач проведывала меня несколько раз, чтобы посмотреть на состояние моих рук и ног. Я ее очень уважала и видела, что она находится под давлением.

– Как состояние моих ног!– спросила я. – Я могу уже ходить?

– Смотри, Таня, снаружи еще холодно, ветер и грязь. Не стоит туда выходить. Так что лежи в кровати, пока нет необходимости вставать.

Мое сердце сильно забилось. Я поняла, что что-то происходит за кулисами.

– Вас спрашивали власти о надобности содержания меня в больнице? И вообще интересуются моей судьбой и мною?

Она смутилась, и я замечаю, что ей не удобно. Я почувствовала волну тошноты, и сердце продолжало сильно биться.

– Да,– сказала она с сомнением. – Они хотели с тобой поговорить.

– Так почему они не поговорили?

– Они поговорили, но с румынским доктором. Сейчас связь с ними проходит только через него.

– Я уже не должна переводить?

– Пока он здесь, ты можешь быть спокойна.

– В каком смысле?

– Таня, ты задаешь слишком много вопросов! Пока ты в этой кровати, я отвечаю за тебя!

– Спасибо, но разве нет больше больных солдат?

– Есть. Но «он» о них заботится,– когда говорят о румынском враче, всегда употребляют только «он». – Скажи мне, Таня, ты с ним разговаривала?

– Да, он отвез меня в свою комнату, дал мне настоящий чай и даже коржики!

– Прекрасно! Я рада, что хотя бы он добр к тебе. Он рассказал тебе что-нибудь о себе?

– Нет, нет.