Дисбат
Шрифт:
– Нектар, говоришь… А мне, признаться, твоя шкура нравится! Готовое шевро! – взорвался вдруг Синяков. – Почему бы из нее сапоги не сшить?
– Попробуй сначала снять! – произнес волк с угрозой. – Не по зубам тебе еще такое. Кружку крови пожалел? Да я из тебя сейчас не меньше пяти выжму!
Приступ слабости, однажды уже случившийся с Синяковым в пивной, вновь накатил на него. Однако там он был один-одинешенек среди толпы злобных бесов, а здесь вокруг находились люди, жизненная сила которых на этот раз помогла ему выстоять. Напрасно волк пялился на
Как всегда в минуты смертельной опасности, все способности Синякова, как физические, так и умственные, обострились до предела. Врагом его было мистическое существо, а значит, бороться с ним следовало соответствующим оружием.
Руки Синякова сами собой взметнулись вверх и повторили все подсмотренные у Дария пассы. Ноги стали выписывать вокруг волка какие-то кренделя, а с языка сорвались зловещие заклинания, намертво запечатлевшиеся в самых дальних закоулках памяти.
Кровожадный зверь, уже собравшийся было броситься на Синякова, резко отшатнулся и поджал хвост. Его грозный рык перешел в утробное шипение, а уши припали к черепу.
Воспользовавшись замешательством врага, Синяков резво отскочил назад и оказался в пределах недоступного для бесов пространства. Теперь можно было и дух перевести, однако Синяковым уже овладело полузабытое чувство боевого азарта, когда-то заставлявшее его на полной скорости врываться в штрафную площадку соперника или в почти безнадежной ситуации завершать поединок на ковре болевым приемом.
Схватив пучок полыни, он настиг уже полностью деморализованного волка, ныне жаждавшего не крови, а только спасения.
– Вот тебе за пиво! Вот тебе за клопов! Вот тебе за мою кровь! – Синяков хлестал серое чудовище с тем же остервенением, с каким его далекие предки рубили супостатов, злодейства ради врывавшихся в мирные деревни.
Каждый новый удар оставлял на шкуре беса багровый след, как будто охаживали его не пучком сухой травы, а плетью-семихвосткой, специально для такого случая вымоченной в крепком уксусе. Не прошло и пары минут, как хищник, совсем недавно внушавший ужас (и не только своими клыками, но и своей сверхъестественной сущностью), опрокинулся на бок и принялся сучить лапами, извергая из пасти поток мутной пены.
Едва только с первым волком было покончено, как Синяков напал на его сотоварища, как раз в этот момент подбиравшегося к горлу тщедушного солдатика, вопившего сквозь злые слезы:
– Братцы, ну помогите же! Ведь загрызут меня сейчас!
Теперь ему уже и полынь не требовалась. Одним только мановением руки, разящим взглядом и сокровенным словом Синяков отшвыривал от себя волков, а потом топтал их, без всякого страха загоняя сапог в ощеренную пасть.
Опомнился он только в объятиях какого-то парня, чумазого, как кочегар, да вдобавок еще сплошь покрытого омерзительной пеной, которую извергали из себя доведенные до последней стадии изнеможения волки, а вернее, принявшие их облик бесы.
– Ну ты и даешь, батя! – раздался знакомый до обморока голос. – Вот не ожидал!
– Димка! – еле-еле выговорил Синяков. –
– Как видишь…
Глава 17
Волки отступили, а правильнее сказать – позорно бежали.
Поле боя осталось за дисбатом, вернее, за его первой ротой, а уж если быть абсолютно точным – за двумя десятками наголо остриженных пацанов, блатных и не очень, преднамеренно или случайно оказавшихся вблизи лесопилки, в силу своего исключительно выгодного местоположения ставшей пристанищем для одного из передовых дозоров.
О том, что происходило сейчас слева и справа от них, можно было только догадываться. Дым везде стоял коромыслом, от шума закладывало уши, а земля тряслась так, словно ее топтали знаменитые Гог и Магог. Тем не менее центр обороны устоял, в чем была немалая заслуга Синякова.
– Как тебе здесь? – это был первый вопрос, который он задал сыну, когда накал их взаимных объятий пошел на убыль.
– Как всем, – ответил тот, пытаясь рукавом стереть с лица копоть, пыль, собственный пот и волчью пену. – А ты что здесь делаешь?
– За тобой пришел, – сказал Синяков, глядя на сына, как на икону.
– Разве пересуд был? – поинтересовался Димка.
– Нет. Плевал я на все суды и пересуды. Уведу тебя отсюда, и все.
– Думаешь, это так просто?
– Я постараюсь. Я очень постараюсь.
– А от меня что требуется?
– Идти со мной и не оглядываться.
– Почему не оглядываться?
– Когда спасаешься от беды, никогда нельзя оглядываться. На этот счет есть немало сказок. Страшных, но поучительных. Одна дурочка оглянулась на свой обреченный город и превратилась в соляной столп. А еще раньше такую же оплошность допустил знаменитый древнегреческий лабух, сумевший добраться аж до самых глубин ада. За это он поплатился потерей любимого человека.
– Как же мне не оглядываться, батя? Тут кореша мои остаются. Они мне сегодня сто раз жизнь спасали.
– Не оглядываться – это целая наука. И чем раньше ты ее усвоишь, тем лучше. Не оглядываться – значит не жалеть о прошлом. Не страдать зря. Беречь силы, для того чтобы потом все начать сызнова. Чтобы жить…
– Ну-ну, – Димка слегка поморщился. – Пусть только бесы на белый свет вырвутся. Они вам покажут жизнь.
– Тебя это больше всех касается? Ты кто? Президент? Министр обороны? Или митрополит? Ты осужденный! Причем безвинно. Твое пребывание здесь не лезет ни в какие законные рамки. Я не прав?
– Прав, прав. – Димка стал поправлять пучки полыни, из которых была выложена магическая фигура.
Синяков представлял себе эту встречу совсем по-другому. Все складывалось как-то не так. Пройдя через столько мытарств, он нашел наконец своего сына. Но это был уже совсем не тот Димка, который всегда смотрел отцу в рот и на улице доверчиво вкладывал свою ладошку в его руку.
– Ты мне вроде и не рад, – произнес Синяков упавшим голосом.
– Рад, почему же… Хотя лучше бы тебе сюда не соваться. Это, батя, не твоя война.