Дисбат
Шрифт:
– На память не жалуюсь. Все возможное сделаю. Только учти, от меня мало что зависит. Бес я, честно сказать, третьесортный. Оттого и к людям отношусь спокойно. А есть среди нас такие, что хуже собак бешеных. Так и норовят беззащитного человека замучить. Тем более что вокруг настоящая война идет. И фанатиков хватает, и кровопийц, и подстрекателей. На теплый прием здесь не рассчитывай. Да и мне не поздоровится, если заподозрят в потворстве.
– Задний ход даешь? – Синяков постарался вложить в эти слова максимум презрения.
– Ни в коем
– А то, что я человек, сразу в глаза бросается?
– Если присмотреться, то сразу. В тебе кровь горячая чувствуется, сердце живое. Мы, бесы, не такие. Все в нас – одна видимость. – Он потянул себя за нос, и тот стал длинным, как хобот. – Вот почему нас и пули не берут. Нельзя убить того, у кого нет сердца.
– Твое спасение мне не зачтется?
– Кто я такой? – махнул рукой бес. – Вот если бы ты кого-нибудь из паханов спас… Да только они в твоей помощи не нуждаются.
– Ну тогда придется рискнуть.
– Придется…
Избегая центральных улиц, они пробирались закоулками, населенными в основном бесами низших сословий. Шишига полагал, что собственные проблемы просто не оставляют им времени для охоты на людей.
Кроме того, он сразу объяснил Синякову, что самые могущественные бесы имеют наиболее близкий к человеку облик. Это считается высшим шиком, хотя каждый из них в любое мгновение может обернуться и кошкой, и совой, и верстовым столбом.
Синяков в свою очередь рассказал Шишиге о цыганке, превратившейся в рой зеленых мух.
– Это высший класс, – произнес бес с завистью. – Но если она тебя запомнила, берегись.
– Я ей вроде ничего плохого не сделал.
– Но и хорошего тоже. Такие бесы любят, чтобы перед ними расшаркивались.
Путь, которым они сейчас двигались, кое в чем совпадал с маршрутом, некогда проложенным Синяковым к общежитию медучилища, кроме обыкновенных фельдшериц готовившего еще и зубных техников. (Туда-то он обычно добирался общественным транспортом, а вот назад чаще всего приходилось возвращаться пешком, поскольку к этому времени с улиц исчезали даже такси.)
Не стоит говорить, что Синякова обуяло любопытство, благодаря чему он даже об осторожности забыл. И ничего удивительного – сразу за хорошо известным ему зданием госкомитета по печати («Шарашка пустолаек»), на котором все вывески сохранились в целости и сохранности, располагалась мясная лавка некоего купца Бауэра, чьи стены украшали свежие пулевые отметины и декрет реввоенсовета о безусловной сдаче оружия всеми категориями городских обывателей. Тумбу для объявлений (такие Синяков видел только в кино) покрывали печатные свидетельства давно забытой жизни, среди которых особо выделялись афиша варьете «Аквариум», обещавшая ежевечерний дивертисмент и французскую кухню, реклама патентованного средства от полового бессилия «Казанова» и постановление городской думы об обязательном вывозе нечистот в предписанные для этой цели места.
Дальше опять все пошло вперемешку – химчистка,
Синяков, глазея по сторонам, настолько утратил бдительность, что едва не столкнулся с вывернувшимся из-за поворота эсэсовцем в полной форме – черный мундир, черная фуражка, украшенная эмблемой мертвой головы, высокие сверкающие сапоги. Более того – даже лицо у него было черным, как сажа.
К счастью, эсэсовец не обратил на Синякова никакого внимания и проворно скрылся в подвальном заведении, на неряшливо исполненной вывеске которого значилось: «Кухмистерская Герца-Лейбы Рубинштейна. Свежая кошерная пища».
– А этот откуда здесь взялся? – опасливо поинтересовался Синяков.
– Разве таких в этом городе никогда не было? – покосился на него Шишига.
– Были, – вынужденно признал Синяков. – Только почему он черный? Ему бы блондинистая масть больше подошла.
– Спросил бы лучше у него сам. Не забывай, мы находимся в мистическом месте. Здесь ничему нельзя удивляться.
«Не ты первый мне об этом говоришь», – подумал Синяков.
Тут они вышли на улицу Советскую, нынче почему-то называвшуюся Губернской. Посреди мостовой лежали рельсы, которых на памяти Синякова здесь никогда не было.
С горки, подавая тревожные звонки, катился старомодный трамвай, переполненный самой разношерстной публикой. Синяков засмотрелся на него и едва не угодил под колеса другого трамвая, бесшумно подъехавшего сзади.
– Варежку-то не раскрывай! Задавят! – крикнул Шишига, отскочивший к противоположному тротуару.
Что самое интересное – оба трамвая двигались навстречу друг другу по одному и тому же пути. Столкновение произошло так близко от Синякова, что его задели осколки вылетевших стекол. Тот трамвай, который катился с горки, сделал стойку на передних колесах. Его соперник сошел с рельсов и развернулся поперек улицы, въехав задней частью в витрину отделения связи (Синяков однажды покупал тут праздничные открытки).
Восторгу пассажиров обоих трамваев не было предела. Лязг покореженного металла и хруст расщепленного дерева еще не утих, а они уже сыпались на мостовую – сплющенные, искалеченные, порезанные стеклом – и, словно по мановению волшебной палочки, обретали прежний облик.
– Это у вас развлечение такое? – поинтересовался слегка ошеломленный Синяков.
– Бесы всегда питали страсть ко всевозможным каверзам. Это у нас в натуре. Не вижу тут ничего плохого, – сказал Шишига, с интересом наблюдая, как один из его собратьев, разорванный пополам, пытается соединиться в единое целое.
– А как быть в тех случаях, когда ваши каверзы приносят зло людям?
– Это вопрос сугубо философский. Насколько мне известно, лучшие умы человечества так и не нашли на него ответа. Читай «Фауст» Гете.