Директор
Шрифт:
– Считай, что тебе крупно повезло!
– А ведь у нас уже очень давно не было близости, – выдавила из себя Одри.
– Умоляю тебя, – покачала головой Латона. – Меня совершенно не волнуют подробности половой жизни моего пропащего братца.
– Но Латона! Попробуй понять меня! Мне кажется, с ним что-то происходит!
– Что такое? Совсем спился?
– Нет. Просто его не бывает дома.
– Думаешь, этот подлец тебя обманывает?
Одри стиснула зубы и со слезами на глазах кивнула.
– Хочешь, я с ним поговорю? Я даже могу его кастрировать!
– Нет. Пока
– Как хочешь. Если что, сразу звони, и я объясню этому ублюдку, какую замечательную женщину он вознамерился обвести вокруг пальца!
23
Одри чуть не расплакалась, слушая, как дочь Николаса Коновера исполняет первую прелюдию из «Хорошо темперированного клавира». Конечно, девочка играла посредственно – несколько раз попала не на ту клавишу, играла механически, без особого чувства. Камилла, например, играла гораздо лучше – с блеском и задором исполнила вальс Брамса, при звуках которого у Одри сердце наполнилось гордостью. Но дело было совсем не в этом. Одри думала о том, что скоро случится с Джулией Коновер. Эта маленькая девочка, неуклюжая в новеньком платьице, уже потеряла мать, и, казалось, большей трагедии себе не представить. Но в самом ближайшем будущем ей предстояло потерять и отца!
Через пару дней ее отец будет арестован по обвинению в убийстве. После этого Джулия будет видеть его только на свиданиях в тюрьме. На нем будет оранжевый спортивный костюм, и разговаривать они будут через пуленепробиваемое стекло. Потом ее отца будут судить, вокруг нее будут ходить самые отвратительные слухи, она будет плакать по ночам, и некому будет ее успокоить. Кто будет ее утешать? Приходящая за деньги нянька? При мысли об этом у Одри сердце обливалось кровью.
Очень скоро жизнь этой девочки, не обещающей стать знаменитой пианисткой, но излучающей радость и дружелюбие, резко изменится навсегда. Выходило, что жертвой убийства был не только Эндрю Стадлер. Жертвой убийства была и эта маленькая девочка. Такие мысли наполняли сердце Одри печалью и недобрыми предчувствиями.
После того как учительница музыки миссис Гварини поблагодарила всех слушателей за внимание и предложила им освежиться напитками в фойе театра, Одри обернулась и увидела Николаса Коновера.
У Коновера в руках была видеокамера. Рядом с Коновером сидела красивая молодая женщина, а рядом с ней – сын Коновера Лукас. Молодая женщина нежно погладила Коновера ладонью по щеке, а Одри подпрыгнула от неожиданности. Она узнала эту женщину. Это была Кэсси Стадлер. Дочь Эндрю Стадлера.
Одри не знала, что и думать.
Выходит, Николас Коновер спит с дочерью человека, которого он убил!
Все закружилось перед глазами у Одри, как в калейдоскопе.
24
Оба они приезжали на работу в одно и то же время, и рано или поздно им суждено было встретиться.
Ник Коновер и Скотт Макнелли старательно избегали друг друга. На совещаниях, где им обоим приходилось присутствовать, они общались достаточно вежливо, но теперь ничего не обсуждали в неформальной обстановке ни
Сейчас же им было не избежать встречи нос к носу. Ник стоял и ждал лифта, когда подошел Скотт Макнелли.
– Доброе утро, Скотт, – первым поздоровался Ник.
– Доброе утро, Ник.
Воцарилось молчание.
К счастью, подошел еще один человек – женщина из бухгалтерии. Она поздоровалась с Макнелли, которому подчинялся ее отдел, а потом смущенно пробормотала: «Здравствуйте!» в сторону Ника.
Втроем они поехали вверх. Женщина вышла на третьем этаже.
– Значит, ты теперь очень занят? – с неожиданной для себя самого злобой в голосе спросил Ник у Макнелли.
– Как обычно, – пожал плечами тот.
– А занимаешься ты в основном тем, что отменяешь новые проекты. Например, «Дэшборд».
– Да, я отложил его выполнение, – секунду поколебавшись, сказал Макнелли.
– Я что-то не помню, чтобы в твои обязанности входила работа с новыми проектами.
Некоторое время Макнелли молчал, словно не желая отвечать на замечание Ника, а потом пробормотал:
– Меня касаются все расходы таких масштабов.
Лифт поднялся на верхний этаж.
– Ну ладно. До встречи, – с заметным облегчением в голосе сказал Макнелли, но Ник нажал на кнопку аварийной остановки. Двери лифта так и не открылись, и сработал звонок аварийной сигнализации.
– Ты что?!
– На кого ты работаешь, Скотт? – сквозь зубы процедил Ник, прижав Макнелли в угол кабины лифта. – Думаешь, я не знаю, что происходит?
Ник был готов к тому, что покрасневший Макнелли, как всегда, станет отшучиваться, но прочел в расширившихся зрачках финансового директора не страх, а злобу.
«Он не боится тебя», – сказала Нику Кэсси.
– Мы не на войне, Ник. Здесь нет линии фронта…
– Слушай меня внимательно! Ты больше не посмеешь отменять или «откладывать» наши проекты, не доложив сначала об этом мне. Ясно?!
– Все не так просто, – Скотт Макнелли говорил спокойно, хотя у него и начал нервно дергаться левый глаз. – Я весь день напролет принимаю решения…
В шахте лифта по-прежнему звенел звонок.
Ник понизил голос почти до шепота.
– Не забывай, на кого ты работаешь, Скотт! Любые твои приказы и распоряжения, выходящие за пределы твоих прямых обязанностей, будут мною отменяться. При необходимости прилюдно. Нравится тебе это или нет, – прошипел Ник, – но ты работаешь здесь на меня. Не на Тодда Мьюлдара и не на Уилларда Осгуда, а на меня. Ясно?!
Левый глаз Скотта Макнелли задергался еще сильнее. Наконец он открыл рот и заговорил:
– Ты, Ник, сам должен понять, на кого ты работаешь. А работаешь ты, как и я, на наших акционеров. Все очень просто, а ты не желаешь этого понять. Ты ведешь себя так, словно эта корпорация принадлежит тебе самому. Так вот, да будет тебе известно, она не принадлежит ни мне, ни тебе. Думаешь, ты лучше меня, потому что распустил нюни по поводу увольнений? Ты все твердишь, что «Стрэттон» – это семья. Так вот, да будет тебе известно, «Стрэттон» – это не семья, а деловое предприятие. А руководить деловым предприятием ты явно не в состоянии.