Динка
Шрифт:
– Корки тебе подали! – огрызнулась Динка. Старик пощупал рукой торбу и покачал головой:
– Ишь ты, какая озорница! Взяла да швырнула! Еще ладно, что только вытолкали, а то бы придрались, не дай бог!
Он с опаской оглянулся на богатую дачу и, отойдя еще немного, остановился:
– Не под силу мне идти. Руки, ноги дрожат...
Динка испугалась.
– Сядь, дедушка, сядь! – помогая старику снять с себя шарманку, с раскаянием бормотала она. – Сядь здесь, на траву! Отдохни!
Старик сел и, вынув из торбы сухие корки, разложил
– На вот, пожуй маленько.
– Не буду, – решительно сказала Динка и, сглотнув слюну, отвернулась.
Старик потрогал корки и, выбрав одну, с сожалением сказал:
– Размочить бы в водичке... Так ведь у иных и воды не выпросишь.
Он снова потрогал сухие корки и, горестно покачав головой, сложил их обратно в торбу:
– Посидим, коль так.
«Старенький... Корочку хотел съесть... размочить в водичке», – подумала Динка, и ей захотелось громко заплакать.
Но старик закрыл глаза и, прислонившись спиной к шарманке, задремал. Седые, пожелтевшие от времени космы упали ему на лицо, дыхание с хрипом вырывалось из груди... Динка тоже закрыла глаза и, свернувшись клубочком, зарылась лицом в прохладную траву. Ноги у нее ныли, сбитые подошвы потрескались, горло пересохло от жажды, нестерпимо хотелось есть. Но усталость взяла свое, и Динка заснула.
Через час шарманщик и девочка снова шли по дороге.
Глава 20
Динкина песенка
Солнце уже садится за деревья. Голодная, усталая, Динка еле тащится.
– Я не могу больше ходить, дедушка. У меня ноги отрываются... и голос весь вышел... – жалуется она.
– Вот еще в эту дачу зайдем, а тогда и домой... Тут четыре семейства снимают, очень люди хорошие. И попить дадут, и деньгами не обидят, – говорит старик, осторожно открывая чугунную калитку и направляясь к дому.
Динка медленно плетется за ним. От мелкого гравия на дорожках босые ноги ее горят и чешутся, на пятки больно наступать.
– Дедушка пришел! Дедушка пришел! – выбегая навстречу шарманщику, кричат дети.
Детей так много, что у Динки пестрит в глазах от их платьиц, рубашонок и вязанных, как чулок, с яркими полосками и с кисточками на концах, цветных фесок.
– А чья это девочка? Как ее зовут? – спрашивают они, перебивая друг дружку. – Она будет вертеть ручку шарманки? А нам ты дашь повертеть, дедушка?
– Моя, моя девочка. Она вам песенки споет. И ручку повертите, как же без этого? – еле успевает отвечать старик и, вытирая мокрый лоб, просит: – Вот только бы нам водички испить!
– Водички? Сейчас! Вам кипяченую? – бросаясь наперегонки к дому, кричат дети.
Около большой веранды круглая площадка; на скамейках сидят женщины с детьми.
Приход шарманщика вызывает всеобщее оживление, и вокруг старика и Динки сразу образуется толпа.
– Вона, гляди, кто пришел! – уговаривает раскапризничавшегося малыша старая нянюшка. – Сейчас как заведет, так и твоего голоса не будет слышно! Молчи лучше!
– Водички! Нате
– Спасибо, спасибо... Славные детки, бог их наградит! – растроганно бормочет старик, припадая к кружке с водой.
Динка пьет долго и жадно, потом, отняв от губ кружку, смотрит на детей. Мутная накипь от усталости, голода и унижений вдруг рассеивается в ее душе, и, словно очнувшись от тяжелого кошмара, она обращается ко всем с запоздалым приветствием:
– Здравствуйте!
– Здравствуй, здравствуй, деточка! Садитесь вот с дедушкой, отдохните немножко, – освобождая место на скамеечке, приветливо откликаются женщины.
Откуда-то появляются чашка молока и сладкая булочка.
– Спасибо... я не хочу... Дайте дедушке, – с усилием отказываясь от еды, говорит Динка. Ей кажется, что если она отопьет хоть глоток молока и съест хоть кусочек булки, то сразу почувствует себя нищей... В чужом доме, в этом рваном платье... – Нет-нет! – отказывается она. – Дайте дедушке. Пусть он поест, а я пока спою... Я одна спою!
Динка вдруг вспоминает любимую песенку Мышки. В этой песенке рассказывается о внучке, которая водит слепого дедушку и передает ему все, что видит вокруг. Правда, Динка не помнит всех слов, но она так ясно видит идущих по лесной дороге дедушку и внучку, так ясно представляет себе залитый солнцем луг, что не думает о словах, они как-то придумываются на ходу сами и легко ложатся в рифму:
«Дедуся, луг блестит цветами,Все жизни радуются вновь...»И видит дед ее глазамиЦветы, деревья и любовь...– «Дедуся...» – растроганно и нежно поет Динка, подняв к старику шарманщику сияющее лицо и легонько касаясь его рукава.
«Дедуся, лес шумит над нами,Щебечет птичка над тобой...»И видит дед ее глазами,И дед уж больше не слепой...Динка сама не знает, какими словами она заканчивает песню, она не видит обращенных к ней ласковых лиц, не слышит тихих голосов женщин... Потрясенная каким-то новым, глубоким чувством, она забывает и о Леньке, который хочет есть... Губы ее робко улыбаются, глаза блестят.
Но шарманщик сует ей в руки шапку, и она протягивает ее к женщинам.
– Сейчас, сейчас, девочка! Сейчас, милочка! – торопятся женщины, и в шапку со звоном падают монетки. Динке не хочется брать от этих людей деньги.
– Спасибо, – стесняясь, говорит она. – Это не мне... Это Леньке...
– У тебя есть брат? – спрашивают ее женщины.
– Нет, не брат... Но мы всегда вместе... Он сирота, – путаясь, объясняет Динка.
Шарманщик берет из ее рук шапку и заводит плясовую; дети по очереди крутят железную ручку.