Динка

Осеева Валентина Александровна

– Хорош ли кисель-то? – спрашивала она.

– Хорош! – хором ответили гости.

– Може, еще принесть?

– Еще!

Лина снова наполнила миску.

К концу обеда глазки у Марьяшки закрываются. Марина относит ее на гамак и возвращается к детям. Надо бы уложить и Васятку, но Васятка стоит перед Динкиным ящиком с игрушками и, запустив туда ручонку, пробует вытащить за ноги куклу.

– Ну, пускай поиграет, – говорит Марина. – А мы сейчас будем плясать. Кто хочет плясать?

Плясать хотят все. Пляшут отдельно, пляшут вдвоем и

целым кругом. Грушка упирается ладошками в бока и топчется на месте, Динка кружится одна со стулом, но больше всех рвется к танцам Анюта. При первых звуках музыки щеки ее розовеют, глаза блестят и на губах расцветает неожиданная самозабвенная улыбка...

– Девочки, айдате польку! Айдате польку! – кричит она веселым окрепшим голоском и вытягивает на середину комнаты Мышку.

Но Мышка все делает невпопад, у нее совсем нет слуха, движения не совпадают с музыкой, и Анюта, стараясь направить девочку, беспомощно повторяет:

– Слушай музыку, слушай музыку, она же сама ведет!

– Давай со мной! – предлагает ей Алина.

Анюта отпускает Мышку и кружится с Алиной. Алина танцует хорошо, но с Анютой ей не сравниться – столько самозабвения и счастья, столько изящества и глубины чувства вкладывает в свои движения Анюта, что Марина, играя, не может оторвать от нее глаз. А Катя удивленно шепчет сестре:

– Совсем другая девочка! Ты посмотри на нее... Это просто талант!

– Сейчас я сыграю ей вальс отдельно... – шепотом говорит Марина.

Анюте играют вальс. Она танцует его одна, но это не вальс, это собственный танец Анюты, в котором расцветает ее душа и, словно вырвавшись на волю из тесной клетки нищенской жизни, ликуя и жалуясь, вызывает у всех слезы... Марина перестает играть, и Анюта останавливается. Она еще не пришла в себя, не спустилась на землю... И никто не смеет подойти к ней...

– Что это было, мамочка? – громко шепчет Динка. – Что это? У меня так бьется сердце...

Марина быстрым взглядом окидывает притихших детей и весело ударяет по клавишам.

– Девочки, айдате польку! – слышится голос Анюты.

Марина играет польку, венгерку, краковяк, мазурку, она хочет сыграть еще украинский гопак, но на террасе появляется Лина и машет руками:

– Гости пришли! Гости!

– Мы пойдем, – говорит Анюта, поспешно собирая детей.

– Да куда ты? Куда ты? Вы ведь тоже гости! – цепляются за нее Мышка и Дина.

– Ну, отведи детей, Анюта, а сама приходи назад. Сегодня же воскресенье, твоя мама дома, – говорит девочке Катя.

– Ладно, – обещает Анюта, – я отпрошусь и приду. – Но девочки с сожалением смотрят ей вслед: они знают, что она уже не придет – Анюта боится чужих людей.

Глава 17

Гога-Минога, «гостиный» гость

За калиткой веселый шум, повышенные голоса, смех. Мальчик в клетчатом костюмчике пропускает вперед маленькую женщину в английской блузе. На плечи ее небрежно наброшена жакетка, в пышной прическе черепаховые гребни.

– Прошу! – говорит мальчик, широким

жестом открывая калитку перед своей матерью.

– Здравствуйте, моя дорогая! – восклицает гостья, приветствуя еще издали хозяйку дома.

– Здравствуйте, Полина Владиславовна! – приветливо откликается Марина, торопясь к ней навстречу.

Полина Владиславовна – жена очень известного в Самаре инженера Крачковского, мальчик в клетчатом костюмчике – ее сын Гога. У Крачковских великолепная собственная дача, одна из лучших дач в Барбашиной Поляне. Полина Владиславовна только недавно вернулась из-за границы и сочла своим долгом посетить «опальную» семью Арсеньевых.

«В конце концов, каждый может иметь свои взгляды, – любит говорить мадам Крачковская. – Россия – бедная и отсталая страна, в этом, конечно, можно обвинить самодержавие, но менять существующий строй путем революции – это значит пролить много крови».

Крачковские предпочитают, чтобы все оставалось так, как есть. Зиму Полина Владиславовна с Гогой проводят за границей, но в летнее время их привлекает дача на Волге.

Подвижная фигурка Крачковской, мелкие черты ее лица, каждую секунду меняющие свое выражение, знакомая манера ее поправлять прическу и даже непомерно толстое обручальное кольцо на маленькой пухлой руке живо напоминают Марине шумные «званые» вечера на элеваторе, большую гостиную, бойкие, кокетливые голоса дам... Товарищи заботились о том, чтобы вечера на элеваторе считались «модными». Они приглашали известных артистов и кое-кого из местной знати. Среди этих чужих и напыщенных лиц мелькали светлые лица товарищей. Многие из них готовились к переправке за границу. Они исчезали незаметно среди общего веселья... Никич провожал уезжающего через сад...

Крачковские часто посещали эти вечера. Их экипаж с важно восседающим на козлах кучером вводил в заблуждение сыщиков...

– Здравствуйте, Полина Владиславовна! – машинально повторяет Марина, и щеки ее вспыхивают густым румянцем.

Полина Владиславовна, улыбаясь, протягивает Марине обе руки и вместе с сыном шествует по дорожке к дому.

– Гога! Посмотри, какая прелестная дачка! Ну, вы великолепно устроились! А мы ужасно скучаем в наших хоромах... Мой муж сейчас на Урале... Осенью мы всей семьей отправимся путешествовать по Италии, – непринужденно болтает Крачковская.

Она кажется старшей сестрой своему сыну. Они почти одного роста. Гога – худой и высокий. Короткие штанишки не закрывают его колен, от этого ноги мальчика кажутся слишком длинными. Кроме того, Гога носит темные очки и поэтому кажется старше своих лет.

– Ах, какие славные девочки! Как они выросли – ведь я видела их прошлым летом! Гога! Вот идут твои юные подружки... Ха-ха! Он очень смущен, мой бедный мальчик! – перебивая себя, болтает мадам Крачковская; она болтает без умолку, задает вопросы и не слушает ответов, поминутно поворачиваясь к своему Гоге, который обращается с ней рыцарски вежливо, с оттенком мужской снисходительности.