Димитрий
Шрифт:
Думали: Сигизмунд ударит на Москву, как обещал, но он отозвал из Ливонии воевавшего со шведами за Эстляндию гетмана Ходкевича. Ему поручил деблокаду. Сам, оставив Смоленску стражу, повернул с полками в Варшаву.
Замещавший Жолкевского Гонсевский по-прежнему сидел в Кремле и Китай-городе. Представители Думы выезжали из Кремля торговаться с Ляпуновым, Трубецким и Заруцким, составившим триумвират первого ополчения. Важнейшим условием соглашения стало: «Уравнять землями и жалованьем всех без разбора, где кто служил, в Москве, Тушине или Калуге. Никого смертью не казнить, не ссылать без земского приговора». Постулат,
Не отдавая полякам, не выдавая Думе, Иван Заруцкий держал при себе Марину с сыном. Атамана надоумливали поддержать шведов Делагарди с Карлом – Филиппом. Поляки подбросили в своевольный лагерь письмо, подписанное за Ляпунова, о вреде казачества как Заруцкого, так и Трубецкого. Незадолго до того Прокопий Ляпунов приказал утопить двадцать восемь казаков за мародерство в московских слободах. Ляпунова позвали на круг.
Иван Ржевский крикнул:
– Прокопий не виноват!
Но казаки, без долгих слов, набросились и изрубили Прокопия Ляпунова, и Ржевского.
Не в один день Марина соблазнила пятидесятилетнего Ивана Мартыновича Заруцкого. Лжебоярин заколебался перед дважды проверенными чарами. Появление во Пскове чудом спасенного Димитрия явилось некстати. Все же сомнения расчетливых любовников состояли, признать ли Марине псковского новоспасенца или, с подачи Петра Араслана Урусова, увезшего мужнину голову, его ставленника - астраханского бродягу. Пара сошлась пощупать славянина. Заруцкий, за ним – Трубецкой заявили о признании псковского Димитрия. Заруцкий с казачьей свитой поскакал на переговоры, имея вариантом «Б» отречение Димитрия и собственное опекунство при малолетнем Иоанне Димитриевиче.
С Матюшкой Заруцкий не договорился. Фигура показалась незначительной. Заруцкий без труда разогнал псковские шайки, разослав по городам грамоты, где призывал признать младенца Иоанна Димитриевича законным наследником московского престола. Дмитрий Тимофеевич Трубецкой тоже осадил от Димитрия. За Иоанна Димитриевича диархия возобновила осаду Кремля.
Не все гладко было с Мариной. Под ее послушанием Заруцкому бурлили черти. Для укрепления своей и сына позиции она предпочла бы брак с королевичем Владиславом, за которого упорствовала сидевшая пол Гонсевским Дума. Но как было добраться до Владислава? Марина помнила его мальчиком на своем с Димитрием сговоре. Марина царила в России, когда Владислав подрос. Расстояние и воля Сигизмунда препятствовали оказать на сына влияние. А ведь Владислав, женившись на Марине, помирили бы бывших тушинцев с кремлевцами! Так больше пообвыкшаяся общаться с воскресшими, нежели примитивно живыми, справедливо рассуждала соломенная вдова.
Комендант Кремля Гонсевский не дремал, вышел смелой вылазкой. В спину казакам Заруцкого ударил вернувшийся из Переславля Ян Сапега. Трубецкого тоже отогнали. Блокаду сняли. Сапега победителем въехал в освобожденный Кремль.
Удостоверив безопасность появления на вече крестным целованием, новгородцы посадили на кол доверившегося им наместника Ивана Салтыкова. В ночь на 16 июля Делагарди малой кровью овладел Великим Новгородом. На семь лет Новгородская земля возвратилась под шведскую корону, чего не случалось со времен Холмграда.
Новгородцы, ожидая для всей России с прибытком
19 октября желавшее казаться победоносным польское коронное войско вошло в Краковское предместье. Толпы зевак приветствовали вельмож, ехавших в шестидесяти каретах, и конную дружину под развевающимися ало – белыми знаменами. Копыта лошадей цокали в такт бравурной музыке.
В роскошной коляске без верха, влекомой шестью белоснежными турецкими аргамаками, стоял, одной рукой опершись на саблю, другой – помахивая, коронный гетман Жолкевский. Сразу за гетманом в открытой колеснице везли переодетого в меловую золотую епанчу знатнейшего пленника – русского царя Василия Шуйского. Рядом с царем сидели первые бояре, его родные братья: государственный воевода Дмитрий Шуйский и Иван (Пуговка) Шуйский. Оба в жемчужных ризах, переданных им из Смоленска. Над мелкими тщедушными пленниками стоял с занесенной саблей верзила – капитан польской гвардии.
За колесницей с Шуйскими в особенных каретах, тоже без верхов – для видимости, показывали смоленского архиепископа Сергия, воеводу Шеина, превращенных из послов в пленных - тушинского патриарха Филарета, князей Голицына и Мезецкого. Варшавянам, незнакомым с ходом кампании, представлялось, будто русского царя с братьями и патриарха взяли в Смоленске.
Василий и его братья его снимали перед публикой надетых на них лисьих шапок. У Василия была черная, у братьев – дымчатые. Шуйские смущались, как держаться. Неизвестно, кто подал пример, но три брата галантно заулыбались и закланялись. Возможно, они хотели казаться европейцами, а не людьми лютого нрава из дикой родины. Остальные пленники не последовали галантному примеру: кто тупился, кто не знал, куда глаза деть, кто плевал или смущенно улыбался.
Король и королева сидели на троне во дворце, ожидая процессию. Сбоку на малом стульчике сидел королевич Владислав. Ниже его – члены королевской фамилии.
В патетической тишине гетман Жолкевский ввел царя Василия, зажавшего в руке шапку. Взор Шуйского блуждал. Приписали: искал присутствующего Юрия Мнишека.
Гетман разразился многословной речью, где все свои московские победы приписал королю. Дивился его мужеству и твердости, проявленными в исключительных обстоятельствах. Судя по Жолкевскому, король превзошел целый мир, равняясь разве что римскому консулу Павлу Эмилию.
Указав на Василия, Жолкевский сказал:
– Вот он, великий царь Московский, наследник московских царей, которые столько времени своим могуществом были страшны и грозны польской короне, нашим королям, турецкому султану и всем соседним государствам. Вот брат его Дмитрий, предводитель шестидесятитысячного войска, мужественного, храброго и сильного. Недавно еще они повелевали царствами, княжествами, областями, множеством подданных, городами, замками, неисчислимыми сокровищами и доходами. Но по воле и благословению Господа Бога мудростью вашего величества, мужеством и доблестью польского войска ныне стоят они жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные. Падая на землю, они молят о пощаде и милосердии.