Диктатор
Шрифт:
— Семипалов, война не перестановка фигур на доске, а страшные приговоры тысячам людей. Всё во мне протестует против запланированной гибели лучшего города страны!
— Красивые слова! — бросил я. — Если мы не добьёмся радикального успеха на всём фронте, погибнет куда больше людей, чем в любой битве за город. Вы это понимаете не хуже меня, Гамов.
Он понимал это. Внезапно постарев, он обводил нас потухшими глазами. Для нас с Пеано, ныне профессиональных военных, сдача или защита отдельных городов была военной операцией, а Гамов уже и тогда ощущал себя чем-то вроде предстателя за всех страждущих. Он
— Разрешите мне, — сказал Вудворт. — Хочу предупредить, что сдача Забона может поколебать союз Нордага с нами. Нордаг разочарован отказом в материальной помощи. Если у них на границе появятся корпуса родеров, вряд ли они останутся безучастными.
— Что значит — не останутся безучастными? Разорвут союз или начнут с нами войну? Хотелось бы определённости.
Усмешка на худом лице Вудворта была выразительней слов.
— Дорогой Семипалов, дипломатический язык, в отличие от военного, всегда содержит в себе элемент неопределённости.
Гамов счёл предостережение Вудворта аргументом в свою пользу.
— Забон защищаем! А на западном фронте начинаем наступление немедленно. Оно заставит кортезов призадуматься, стоит ли искать успеха на севере ценой значительных потерь в центре.
На этом и закончился военный совет. Я сказал ещё, что поеду в Забон проверить оборону города. Хотел бы совершить эту поездку вместе с Пеано и Прищепой. Гамов проводил меня до двери, а там остановил.
— Нам нужно поговорить втроём, Семипалов. Приходите завтра ко мне с женой. Её присутствие необходимо.
— Завтра буду в Забоне. Сегодня подойдёт?
— Вызовите жену и приходите в маленький кабинет.
Министерство организации, где Елена трудилась заместителем Бара, располагалось неподалёку от государственного дворца. Я позвонил ей, она вскоре пришла. Я ждал её в том же зале, где мы заседали.
— Что-нибудь случилось, Андрей? — спросила она с тревогой.
— Случится через несколько минут. Гамов пригласил нас для секретного разговора.
— Ты ожидаешь чего-нибудь плохого, Андрей?
— Даже не представляю себе, чего он хочет.
Мы постучались в кабинет Гамова. В прихожей ещё не было телохранителей, как это стало обычным впоследствии. Гамов показал нам на диван, а сам сел за стол — создавал впечатление, что разговор, хоть и личный и секретный, будет всё же в чём-то и служебным. Я так понял распределение мест, но Елена не приучилась ещё ощущать значение мелочей, зато точней чувствовала подспудность. Она лучше подготовилась к беседе втроём, чем я.
— Хочу договориться о совместных действиях против наших врагов, — начал Гамов. — Надо перехитрить разведку врага. Повести её по ложному следу. Без вашей доброй помощи сделать это трудно.
Он помолчал, переводя глаза с меня на Елену и с неё на меня. Терпеть не могу, когда в меня долго всматриваются.
— Вы хотели нас сразу заинтересовать, Гамов. Считайте, что добились своего. Слушаем дальше.
— Хочу продолжить игру в дезинформацию. Через Жана Войтюка, — сказал дальше Гамов. — Сведения, переданные Войтюку Вудвортом, имели большие последствия. Ясно, что Войтюк пользуется в разведке высоким авторитетом. Лишь полной верой в его информацию можно объяснить энергичные действия маршала Вакселя. Быстрый ответ на подкинутую
— Даже два. Прежде всего вы, Гамов. А вторым, смею надеяться, буду я.
— Правильно, двое. В моё окружение Войтюку не войти. Значит, вы, Семипалов. Хочу перевести Войтюка к вам. Вам нужны свои консультанты по международным делам. Отличные возможности для контакта.
Я помедлил, прежде чем задать следующий вопрос. Гамов знал, о чём я буду его спрашивать, — и волновался ещё больше, чем я. В минуты большого волнения он съёживался и бледнел: состояние, противоположное налетавшей на него ярости, тогда лицо наливалось кровью.
— Хорошо, контакт. Но какого рода? Сдружиться с Войтюком и в приятельской болтовне делиться с ним государственными секретами?
— Нереально. Если Войтюк и вообразит, что достиг приятельства с вами, и уверится, что вы болтун, то его хозяев в этом не убедить. Они глубоко изучают ваш характер.
— Тогда — измена, Гамов. Не реальная, а обманная, так? Притвориться, что я враг всему, что у нас делается, враг вам, враг самому себе, враг своей родине? Я верно понял вашу мысль?
— И верно, и неверно. Враг мне — верно. Но почему враг своей родине? Диктатор ещё не вся страна, а только человек, захвативший в ней верховную власть. Вы играете роль моего соперника, человека, считающего, что сами вы куда бы лучше правили страной. И в дружеских разговорах с Войтюком критикуете мои действия, а попутно снабжаете его секретной информацией, которая должна дезориентировать врагов.
— Не подойдёт. Соперничество с диктатором ещё не повод становиться на путь измены. Договаривайте — хотите причин для нашей вражды более личных, чем политическое соперничество?
— Договариваю — именно так! Вы должны изобразить моего личного, моего интимного врага.
Если у Елены и были сомнения относительно её роли в предполагаемой игре, то теперь они рассеялись. Она вспыхнула, глаза её зло заблестели.
— Вы хотите сделать меня своей любовницей, Гамов, чтобы превратить моего мужа в своего личного врага?
Гамов редко улыбался, почти никогда не смеялся. Возбуждённым, возмущённым, разгневанным, категоричным я видел его часто, но просто улыбающимся — почти не приходилось. А сейчас он улыбался, и улыбка мне не понравилась. Она была из тех, какие называются душевными, такими улыбками стараются расположить к себе, скажу сильней — задурить и очаровать.
— Только сделать вид, что вы моя подруга, Елена. Ваш муж ревнив, он сам в этом признаётся. И об этой его черте, конечно, быстро дознаются противники. Почему не сыграть на ревности вашего мужа для успеха государственных задач? Сыграть только на представлении о его ревности, а не возбудить её реально. Тогда его тайная недоброжелательность ко мне в глазах противников станет обоснованной — и любая информация от него приобретёт доказательность. Вот такую предлагаю игру.