Диктатор мира
Шрифт:
Он вышел в аппаратную. Сердце билось в утихающей радости, в душе стояла безотчетная ясность. Сквозь окна каюты и сквозь прозрачный пол лился отовсюду разноцветный огонь. Сияние уже охватило все небо, вместо звездного темного купола колыхался вокруг холодный пожар. Внизу, на мертвой равнине, отвечая огням, играл снег ковром самоцветных камней. Темные пятна океана между ледяными разрывами светились кровью и небесной лазурью. Бесшумно, прозрачно бушевала магнитная буря, завладев небом, оттолкнув испуганные поблекшия звезды.
— Еще на несколько дней… Только на несколько
Но рука почему-то двинулась вправо. И аппарат понесся на юг.
VI
Путь к острову Св. Пасхи, который Владимир выбрал для спуска, лежал через Восточную Сибирь и Японию. До Якутска морозный воздух был ясен, прозрачен, и это внушало тревогу. Но при подходе к Яблоновым горам пришли навстречу спасительные снежные тучи, с востока задул ветер, аппарат вошел в пронизанный кристаллами туман.
Если бы так до Кореи, и если бы дождь над Японией! Над океаном уже менее людно…
Вокруг белая мгла. Сверху, снизу, по сторонам — слепая стена, сверкающая иглами рождающегося снега. Вместо компаса у Владимира над столиком индикатор: карта с автоматически передвигающейся стрелкой, указывающей направление движения и местоположение над земною поверхностью. Над Яблоновым хребтом пришлось подняться выше, вынырнуть по ту сторону туч в прозрачность морозных высот. Затем опять спуск.
Ариадна стоит рядом, смотрит на белую пустыню вокруг, лицо радостно, спокойно. Это пустяки, что ветер качает, набрасывается. Никакой вихрь не может перевернуть аппарат системы Фурно: в буферах, заменивших старинные хрупкие колеса, огромная тяжесть свинца, центр тяжести почти в самом визу, аппарат при всяком качании возвращается в вертикальное положение.
— Над Японией будем ночью?
— Да, я соразмерил ход.
— А теперь где?
— Скоро Хайлар.
— Покажи-ка.
Ариадна наклоняется к индикатору, смотрит на стрелку. Поднимает затем на Владимира удивленные глаза.
— Как Хайлар? — произносит она. — Хайлар далеко налево. Мы над Кульджей, Владимир!
— Что ты говоришь, Ади? Посмотри: сзади Чита, впереди Цицивкар. А тут ясно напечатано: Хайлар.
— Это?
Она вздрагивает. Пытливо смотрит в лицо.
— Тут, по-твоему, напечатано — Хайлар?
— А что же?
— Кульджа.
— Будешь спорить со мною, Ади!
— Владимир! — испуганно восклицает Ариадна, переводя взгляд с карты на него и с него на карту. — Ты шутишь. Никакого Хайлара здесь нет. И стрелка показывает не на Японию, а на Тянь-Шань. Смотри!
Владимир улыбается. Улыбка уверенности в своей правоте, но в то же время какая-то странная, радостная. Он не смотрит на Ариадну, поворачивается к рычагу, начинает поднимать аппарат на большую высоту.
— Горы, — озабоченно говорит он.
— Горы? Какие?
Он не отвечает. Опять улыбается. И у нее внезапно страшная мысль: а вдруг — не выдержал? Долгое напряжение… Вечный страх… Ведь сам говорил утром, что не знает — почему взял курс на юг…
— Тянь-Шань, — дрожащим голосом читает Ариадна под стрелкой.
— Большой
— Тянь-Шань, смотри! Видишь?
Он не смотрит, молчит. Молочное море вокруг валится в пропасть. Опускаются белые гребни, начинают ходить под аппаратом освещенные заходящим солнцем клубя-щикся золотые волны. Ариадна не говорит ничего, стоит рядом, с замиранием сердца ждет неизбежного, рокового. Он не выдержал, да. С каждым часом — все радостнее и радостнее улыбка, взгляд рассеян, внимание постепенно уходит вглубь, всецело поглощено чем-то.
— Мы прилетели, — говорит наконец Владимир после долгого жуткого молчания. — Я спускаюсь.
Ариадна дрожит, схватывает за руку, страдальчески смотрит в неузнаваемое любимое лицо.
— Куда? Куда спускаешься? Владимир!
— На остров Пасхи.
— На остров Пасхи? Да, да. Хорошо. На остров Пасхи. Мы только спустимся утром, когда будет светло. Правда? Останемся здесь. Успокоимся. Тебе нужен покой. Владимир! Любовь моя! Посмотри на меня! Ты любишь? Ты видишь меня? Владимир!
— Как хорошо, Ади… Как хорошо… Кончается все… Исчезает… Мы будем счастливы… Счастливы…
Он в забытьи. Заснул как будто. Вокруг непроницаемая холодная ночь. Ничего не видит глаз. Будто нет мира, исчез, растворился во мраке, оставил черный провал. Ариадна сидит рядом, не спит, смотрит на Владимира, мучительно думает.
…Утром нужно заставить спуститься, пойти вместе к пещерам. Может быть, львы там? Все равно… Есть две карманных митральезы. Удушливый газ. И, кроме того, если конец, то — пусть тут. Без скитаний. Без новых страданий. А может быть, никого? Они перенесут из аппарата все, что можно. Устроятся. Будет уютно… Он придет в себя. Это — временное. Ненадолго. Он так здоров. У него такой ясный, упорный мозг…
Что это? Как будто мелькнуло в воздухе за окном. Засветилось. Точно фигура человека, окруженного нежным сиянием, пронеслась сквозь мрак, ушла в глубь ночи, погасла вдали.
…У нее тоже нервы расстроены. Да. Но теперь надо крепиться. Думать за двоих. Бороться… Не нужно окна. Для больных нервов так ужасен непроглядный ночной мрак.
Она задергивает штору, встает, подходит к индикатору. Чтобы отогнать страх, повторяет, глядя на карту возле остановившейся стрелки:
— Такла-Макан… Курук-Таг… Тарим… Тарим…
VII
Аппарат опустился у самого берега реки. Напоенный осенними дождями, Тарим хмуро шевелил серыми водами, величественно плыл в берегах между щетинистыми зарослями дерисуна. В знойную летнюю пору здесь сплетаются на ложе песка и гальки узкие рукава, неизвестно где начинающееся, неизвестно где исчезающие, поглощенные раскаленной землею. Теперь нет рукавов — все слилось в одну стальную змеиную чешую. Далеко, к северу, стоят отроги Тянь-Шаня, вершины срезаны грузными тучами, хвойный лес под линией облаков сверкает снежным нарядом. Без конца на восток и на запад пустыня, притаившаяся, насупившаяся в ожидании зимы. И только холмы Ку-рук-Тага прерывают унылую даль, гребнями камня идут от реки вглубь, теряясь в пустынной мгле Гоби.