Диковинные друзья
Шрифт:
Он засмеялся, нахмурился, подумал и отрывисто произнес:
– Вот что... окажите мне услугу... довольно странную. Разрешите мне с ним поговорить, когда он придет в себя. Оставьте нас на десять минут, и я обещаю вылечить его от тяги к самоубийству лучше, чем полисмен.
– Почему именно вы?
– спросил врач с естественной досадой.
– Потому что я не смыслю в практических делах, - отвечал Гейл, - а вы все вышли сейчас за их пределы.
Ему никто не возразил, и он продолжал с той же непонятной властностью:
– Вам нужен непрактичный
Остальные все больше удивлялись ему - он словно взял власть, заполнил сцену; и не перестали удивляться, когда минут через двадцать он снова вышел к ним и весело сказал, что кабатчик больше не повесится. Потом он вскочил на стол и принялся рисовать мелом на буром лике восходящего солнца.
Леди Диана глядела на него настороженно и невесело. Она была умнее прочих и поняла все то, что казалось им чудачеством поэта. Она поняла, с какой иронией посоветовал он спросить хозяина, предваряя моралью страшную басню. Они и впрямь подумали обо всем и обо всех, кроме владельца обреченного кабачка. Она видела, что поэт действительно оказался полезней полисмена. Но она чувствовала, что сам поэт занят еще чем-то, его что-то мучает, что-то тревожит, хотя на вид он так легок и весел. Однако он рисовал смело, даже лихо, когда она обратилась к нему:
– Неужели вам не страшно?
– спросила она.
– Ведь он вешался здесь, как Иуда.
– Ужасно предательство Иуды, а не его самоубийство, отвечал Гейл.
– Я как раз придумал для вывески похожий сюжет. Глядите! В центре - большая голова, - он несколько раз ударил мелом по солнцу, намечая тени.
– Лицо он закрыл руками, а за ним занимается заря. Тут, сбоку, - багряные облака, тут - багровый петух. Величайший святой, величайший грешник в ореоле восходящего солнца и петух, призвавший его к покаянию.
Он говорил, рисовал, и ей казалось, что неведомая тень больше не падает на него. Яркое предзакатное солнце залило ослепительным светом и его, и вывеску, выглянув из темнеющих предгрозовых туч. На фоне их зловещей синевы и зловещего багрянца он походил на мастера из легенды, облаченного в золото и расписывающего фресками золотую часовню. Сходство стало еще больше, когда голова и сияние апостола проступили из-под его руки. Леди Диана представляла себя порой в былых веках, о которых, надо признаться, знала не слишком много, и сейчас ей показалось, что она видит воочию священное ремесло средневековья.
К несчастью, между ней и солнцем встала тень, ничуть не напоминающая о средних веках. Практичный Джеймс Харрел в шляпе набекрень вскочил на стол и сел почти у самых стоп художника, болтая ногами и нагло пыхтя сигарой.
– Глаз да глаз!
– сказал он, обращаясь к даме. Смотрю, как бы чего не выкинул.
Голос его
Диана Уэстермэйн толково объяснила себе самой, что сердиться не на что; и все же сердилась. Ее разговор с Гейлом не был тайным, но когда в него вмешался третий, она сочла это дерзостью. Она никак не могла понять, зачем рыцарственному художнику таскать за собой такого развязного человека. Кроме того, ей хотелось послушать еще об апостоле Петре или о чем-нибудь другом. Плюхнувшись на стол, делец пробормотал что-то вроде "конечно, мы люди маленькие...". Если бы он вдруг повис на вывеске, трудно ручаться, что леди сняла бы его.
Вдруг над ее ухом раздался наконец вполне нормальный голос:
– Простите, можно с вами поговорить?
Она обернулась и увидела врача. Он держал чемоданчик.
– Перед отъездом, - сказал он, - я должен предупредить вас.
Они прошли немного по дороге, и он торопливо и резко обернулся к ней.
– Мы, врачи, - начал он, - часто попадаем в щекотливое положение. Я обязан поговорить с вами на довольно деликатную тему. С вами, а не с вашим братом, потому что у него нервы в гораздо худшем состоянии. Эти люди, обновляющие вывески, кажутся мне подозрительными.
Оттуда, где они стояли, леди Диана видела вывеску, обновлявшуюся на глазах, и высокого, чуть не пляшущего человека, залитого солнечным светом, и маленькую черную фигурку у его ног. Ей казалось, что она видит того, кто творил чистые цвета на заре мира.
– Их прозвали небесными близнецами, - говорил врач, потому что они не расстаются. Много есть неразлучных пар и много причин не расставаться, но одна пара, одна причина по моей части, и мне неприятно, что это коснулось вас.
– Я ничего не понимаю, - сказала леди Диана.
– А что, если это сумасшедший и санитар?
– спросил доктор и быстро ушел по дороге, не дожидаясь ответа.
Теперь леди Диане показалось, что она летит в бездну с высокой башни; и еще ей показалось, что башня не очень высока и бездна не очень глубока. Эти мысли ее и чувства прервал голос брата, быстро приближавшегося к ней.
– Я пригласил их к нам, - сказал он.
– Обсудим все как следует. Давай поедем, надвигается гроза, и вода прибывает. Ехать придется по двое, коляска наша мала.
Словно во сне она отвязала лошадь и взяла поводья. Словно во сне слышала голос, раздражавший ее: "Небесные близнецы, да... никогда не расстаемся", и голос брата: "Ну, это на минутку... я пошлю за вами Уилсона. Вы простите, только двое помещаются..." Брат и делец разговаривали у дверей кабачка, а Гейл уже спрыгнул со стола и стоял у двуколки.
Она почему-то потеряла терпение и сказала так, словно иначе и быть не может: - Вы поедете первым, мистер Гейл?
Художник побелел, словно белый свет молнии осветил его лицо. Он оглянулся, вскочил на сиденье, и лошадь, вскинув голову, направилась к броду. Выше по течению уже шел дождь, вода доходила лошади до колен, и леди Диане казалось, что и она, и ее спутник переходят Рубикон.