Диковинные друзья
Шрифт:
– Нет!
– с боевым пылом начал он.
– Талантливый человек должен стремиться к центру. Его место - в самом сердце мироздания, а не на дальних окраинах. Считается, что звание эксцентрика - это лесть, комплимент. А я скажу: дай мне, господи, центричность, сестру таланта!
– Все подумают, - сказал доктор Гарт, - что вы, напившись пива, невнятно произносите слова. Да, обновлять старые вывески очень романтично. Но я мало смыслю в романтике.
– Это не только романтика!
– с живостью возразил Харрел.
– Это и практично, это деловая идея! Вы уж мне поверьте, я человек деловой. Выгода не нам одним, выгода всем - и кабатчику,
– Глядите-ка!
– воскликнул врач.
– Кто-то вроде бы уже едет. Наш меланхолический хозяин жаловался на безлюдье, но я смотрю, тут прямо фешенебельный отель.
Все стояли спиной к дороге, лицом к кабачку, но, еще до того как доктор заговорил, поэт и художник почувствовали чье-то приближение. А может быть, они просто увидели на земле длинные тени двух людей и лошади. Гейл оглянулся и не смог повернуть голову обратно.
По дороге ехала двуколка. Поводья держала темноволосая девушка в лайковых перчатках и синем, не очень новом костюме. Рядом с ней сидел мужчина лет на десять старше, но совсем старый с виду. Его тонкое лицо осунулось, как у больного, а большие серые глаза глядели тревожно и затравленно.
Минуту царило молчание, лотом звонкий девичий голос как бы откликнулся на слова доктора: "Конечно, позавтракать тут можно". Девушка легко спрыгнула на землю и встала рядом с лошадью, а спутник ее слез медленно и без особой решимости. Светлый костюм не совсем подходил к его изнуренному лицу, и улыбался он криво и жалобно, когда сказал Харрелу:
– Надеюсь, вы не подумаете, что я подслушивал. Вы ведь не очень тихо говорили...
Поскольку Харрел орал, как зазывала на ярмарке, он улыбнулся и благодушно ответил:
– Я говорил то, что всякий скажет: помещик может много выжать из такой собственности. А кому интересно, пусть слушают, я не против.
– Мне интересно, - отвечал новоприбывший.
– Я... я помещик, если они теперь бывают.
– Простите, - сказал Харрел, все еще улыбаясь.
– Ничего, я не обижаюсь, - отвечал помещик, - честно говоря, я думаю, что вы правы.
Габриел Гейл глядел на девушку в синем дольше, чем предписывает вежливость, но художникам и рассеянным людям это иногда прощают. Он очень рассердился бы, если бы Харрел заговорил о сестре таланта, и еще не доказано, что его интерес мы вправе назвать эксцентричным. Леди Диана Уэстермэйн украсила бы любую вывеску и даже возродила бы угасшую славу академической живописи, хотя давно прошло время, когда ее семья могла бы заказать ее портрет. Волосы у нее были странного цвета - черные в тени, а на свету почти рыжие; темные брови немного хмурились, а в огромных серых глазах было меньше тревоги, чем у брата, и больше скорби. Гейл подумал о том, что ее снедает духовный, а не плотский голод, и о том, что голод - признак здоровья. Думал он это в те минуты, когда не помнил о вежливости; а вспомнив, повернулся к остальным. Тогда девушка стала глядеть на него, правда не так восторженно.
Тем временем Джеймс Харрел буквально творил чудеса. Не как ловкий зазывала, а как искусный дипломат он оплетал помещика паутиной заманчивых предложений. Он и впрямь напоминал тех одаренных воображением дельцов, о которых мы
Все опомниться не успели, как самым дружеским образом усаживались в зальце за накрытый стол, словно за круглый стол переговоров. Харрел рисовал планы прямо на столешнице, подсчитывал что-то на листках бумаги, складывал, вычитал, округлял, ловко отбивал возражения и с каждой минутой становился бодрей и деловитей. Он всех заворожил, все верили ему, потому что он сам себе так явно верил; и помещик, не видевший таких людей, не мог бороться с ним, даже если бы хотел. Только леди Диана, не поддавшись суете, глядела через стол на Гейла, и Гейл отрешенно глядел на нее.
– А вы что скажете, мистер Гейл?
– наконец спросила она, но Харрел ответил за своего подопечного, как отвечал за всех и за все:
– Вы его о делах не спрашивайте! Он у нас - статья дохода, он к нам пригонит художников. Да и сам он - великий художник, а художники смыслят только в живописи. Не бойтесь, он не обидится. Ему все равно, что я говорю и что другие говорят. Он по часу не отвечает.
Однако на сей раз художник ответил много раньше:
– Надо бы спросить хозяина, - сказал он.
– Ладно, ладно!
– крикнул Харрел и вскочил с места. Спрошу, если хотите. Я сейчас.
– Мистер Харрел - очень живой человек, - улыбнулся помещик.
– Но именно такие люди и делают дела. Я хотел сказать, дела практические.
Его сестра, слегка хмурясь, снова глядела на художника;
быть может, ей стало жалко, что он так непрактичен. А он улыбнулся ей и сказал:
– Да, в практических делах я разбираюсь плохо...
И тут раздался крик. Доктор Гарт вскочил. За ним вскочил Гейл, а потом все кинулись через дом к входным дверям. Добежав до них, Гейл загородил их и громко сказал:
– Даму не пускайте!
То, что помещик увидел над его плечом, было и впрямь страшно. На вывеске, изображавшей солнце, висел человек.
Черная фигурка не больше минуты виднелась на фоне неба доктор Гарт перерезал вер?вку. Ему помогал Харрел, который, вероятно, и дал сигнал тревоги. Врач склонился над несчастным кабатчиком, выбравшим такую замену для синильной кислоты. Повозившись немного. Гарт вздохнул с облегчением и сказал:
– Жив. Сейчас оправится. Ну зачем я оставил веревку! Надо было затянуть саквояж, как приличные люди, а я обо всем забыл в этой суете. Да, мистер Харрел, для него солнце могло и не взойти.
Харрел и врач перенесли кабатчика в кабак. Гейл рассеянно шагал по садику и хмурился, глядя на вывеску, которая чуть не стала виселицей (стол, по-видимому, сыграл роль пресловутого стула). Вид у художника был не столько огорченный, сколько озадаченный.
– Какая беда...
– сказал помещик.
– Конечно, я здесь мировой судья, и все прочее, но мне бы очень не хотелось вызывать полицию. Жаль его, беднягу.
При слове "полиция" Габриел Гейл резко обернулся.
– А я и забыл!
– громко и грубо сказал он.
– Конечно, его надо запереть, чтобы он понял, как прекрасна жизнь и как весел и светел мир.