Дикое Сердце
Шрифт:
– А какая не плохая?
– Ну, не говори так. Недостойно порядочного мужчины проклинать их так всех сразу. Некоторые хуже некуда, согласен; другие – само благородство, чистые и невинные, какие можно только найти на земле.
– Ты говоришь о своей Айме?
– Естественно!
Ренато резко ответил и нахмурившись, вперил в него суровый пронизывающий взгляд, поднял изящную голову, но фраза, дрожавшая на губах Хуана Дьявола, так и не вырвалась. Какая-то неизвестная внутренняя сила удержала ее. Он повернулся, увидел приближающуюся Монику де Мольнар
– Твоя свояченица.
– Айме пришла в себя, Ренато, – объяснила Моника. – Она спросила о тебе. Удивилась, что тебя не было рядом.
– Да, конечно. Уже бегу. Я вышел, чтобы остановить Хуана. Пусть он расскажет, о чем мы говорили. И проведи его в дом. Я распоряжусь, чтобы ему приготовили комнату для гостей.
Ренато прошел быстрым шагом то место сада, которое отделяло его от парадных лестниц, и вошел в особняк. Глаза Хуана проследили за ним, пока тот не исчез, а Моника, напряженная от волнения, наблюдала за ним.
– Не смотрите так. Я еще ни сказал ни слова, еще ничего не сделал, – успокоил ее Хуан. – Я позволил делать со мной то, что вам нравится.
– Пусть Бог отблагодарит вас за это. А что же сказал вам Ренато? Что вы намерены делать?
– Ренато хочет, чтобы я остался в Кампо Реаль на неопределенный срок. Он предложил мне должность управляющего усадьбой.
– Но ведь вы не приняли его предложение, Хуан. Правда? Не можете принять. Вы должны сегодня же уехать отсюда! Вы уже видели действие, которое произвели на Айме.
– Обморок – вещь очень помогающая. Как удобно, как своевременно! Мир предназначен для женщин.
– Это не было притворством. Ваше появление поразило ее, как молния. Сейчас она в отчаянии, на грани безумия и мучается, как на дне преисподней. Она не знала, что вы вернетесь.
– Не знала, но заставила меня поклясться столько раз? Пусть не лжет! Она была уверена, что крепко держит меня, а я был сумасшедшим и влюбленным, как идиот, способным ради нее на все! На все, да, на все! Вы знаете, что я сделал? Я сотню раз в день рисковал своей жизнью! И для чего? Зачем? Чтобы сдержать свое слово, приблизиться к ней в одежде кабальеро, дать ей все, чего она хочет, вести ее под руку при свете дня, соблюдая всем этим то, что вы называете религией, семьей, приличиями.
– Хуан, сжальтесь. До настоящего времени вы молчали. Продолжайте молчать, уходите. Уверяю вас, сейчас Айме плачет кровавыми слезами.
– На руках Ренато, – беспредельно горько закончил Хуан.
– Не думайте об этом. Прошу…
– Хватит просьб! – жестко оборвал Хуан. – Не думайте, что будете управлять мной своими мольбами и слезами. Я не такой чувствительный, как Ренато и не настолько счастлив, чтобы быть великодушным. Наоборот, я достаточно несчастлив, чтобы ненавидеть даже небесный свет, воздух, которым дышу, землю, на которой стою. И я не отказался от мести!
22.
– Айме, жизнь моя, что это? Почему ты плачешь? Тебе плохо?
– О, оставь
– Прости, но я не понимаю. Моника сказала, что тебе лучше, и ты позвала меня.
– Что знает эта дура?
– Твоя сестра дура? – удивился Ренато, глубоко пораженный выпадом жены.
– Дура, глупая склочница! Когда же она уедет в свой монастырь и оставит нас в покое?
– Айме, думаю ты вне себя и лишилась рассудка. Почему? Что стряслось?
– Что она рассказала тебе?
– Она ничего не рассказывала и ничего не должна была рассказывать. Это ты меня расстроила. Почему ты так говоришь о сестре? Нелепо, что ты так относишься к ней, когда она настолько благородна, заботлива и нежна с тобой.
– Бедная Моника! – вздохнула притворно Айме, немного успокоившись словами Ренато.
– Теперь ты сочувствуешь ей?
– Дело в том, что я сама не понимаю, что говорю.
Она вытерла слезы, сделала усилие, чтобы прийти в себя. Она ненавидела Монику. Да, ненавидела, и злоба поднималась к губам, как горькая пена. Но в лице Ренато она заметила жесткое, суровое, серьезное выражение и хитро дала задний ход. Она наблюдала за ним, в ее голове сверкнул безрассудный план, как надежда, и она вновь спросила:
– Моника ничего не сказала о моем обмороке?
– Да, жизнь моя, сказала, что ты страдаешь от обмороков. Тебя беспокоит, что она это сказала? В этом нет ничего особенного. Кроме того, она должна была что-то сказать, чтобы успокоить нас. Понимаю, что ты чувствуешь, тебя беспокоит и унижает мысль о болезни. Но любовь моя, какая глупость! В этом нет ничего такого. Все мы чем-нибудь болеем. Ты чудесная и совершенная. А это небольшое недомогание мы будем лечить, а если и не вылечится, не важно. Моя любовь навсегда и во всем, в счастье, страдании, в здравии и болезни. Я всегда буду любить тебя, как гласит протестантский обряд: Пока смерть не разлучит нас!
Ренато нежно сжал Айме в объятиях. Постепенно выражение его лица сменилось. Как никто другой, он находил этому наилучшее оправдание, которое стирало мучительное впечатление, вызванное в нем неблагодарными, бесчувственными и резкими словами Айме. И пока его любовь благородно преодолевала это препятствие, Айме на лету словила это намерение, слишком хитрая, чтобы не воспользоваться любым предоставленным преимуществом, слишком расчетливая, чтобы не уберечь себя от риска, хоть за щитом лживых слез.
– Айме, жизнь моя, что это? Ты снова плачешь?
– Прости меня. Сейчас это от раскаяния, что плохо сказала о Монике. Она очень хорошая, Ренато.
– Да, Айме, очень хорошая. И делает великое дело, ухаживая за больными.
– Я знаю, что ты очарован ею. Но в любом случае, ее место не здесь, а в монастыре. Она несчастна с нами, с нашей стороны большой эгоизм удерживать ее.
– Я еще не достиг цели.
– Но добьешься, я хорошо тебя знаю. Ты допустил настоящую ошибку. Женатым нужен отдельный дом. Мы должны жить одни, любовь моя, вдвоем в нашем красивом доме в Сен-Пьере. Ты обещаешь мне?