Дикки-Король
Шрифт:
Алекс совсем обалдел.
— Друг, ты начал с абсолютно предвзятой мысли… Будто бы я хочу отнять у тебя деньги. У тебя или у Дикки. А если подойти к делу с другой стороны?
Алекс стал внимательнее. Отец Поль налил себе вина.
— Ведь Франция такая маленькая страна! Она почти не понимает, куда движется мир! Ты знаешь слова Мальро: XXI век будет религиозным, или не настанет вовсе… Сейчас я связан с одной американской группой… Забавно, что группа одновременно означает музыкальный ансамбль и… Яблочный пирог? Благодарю вас. Да, я знаю, что у вас на десерт двадцать три блюда, но настоящий
Алекс слегка опьянел. В тот момент, когда заговорили о цифрах и доходах, к нему вернулся аппетит. Теперь он закажет десерт. Надежда освободиться от тягостной все-таки опеки «Матадора» и заодно найти в Поле Жаннекене неопытного пока мецената, делала его способным переварить даже цитату из Мальро, даже «Детей счастья».
— Так вот, — с восхищением сказал Джо, — ну и шуму наделали твои дружки! Такое здесь впервой! Должно быть, у этих аристократишек рожи перекосились…
Полина возвращалась из деревни, неся в обеих руках хозяйственные сумки, истекая потом, но она больше не казалась такой неприступной. Она была в измятой полотняной юбке цвета хаки и полосатой — хаки с белым — рубашке мужского покроя. Джо почувствовал себя смелее.
— Не говори так, ладно? — Она поставила сумки на землю. — Почему они должны быть глупее тебя? Скажи, почему все должны быть глупее тебя?
Он заметил ее из окна сторожки и вышел, притворившись, будто ему надо протирать графский «ситроен», который действительно нуждался в чистке.
— Ты, кажется, совсем от жары растаяла.
— Не говори! Три или четыре километра пешком!
— Хочешь кока-колы? Я угощаю…
Он махнул рукой в сторону маленького кирпичного домика.
— Принеси сюда, — попросила державшаяся настороже Полина.
— Зачем? Ты не хочешь зайти? Там прохладно…
— Слишком. Прохладно и тихо, да? Мне здесь больше нравится.
— Что ты все злишься! Тогда полезай в автобус. Я включу кондиционер и радио. Шикарное выйдет бистро.
Она согласилась. Они поднялись в автобус, Джо заставил ее полюбоваться холодильником и открыл две бутылки кока-колы. Они, усевшись на обитых скаем сиденьях, слушая в прохладе музыку, в самом деле чувствовали себя прекрасно. Было приятно видеть за стеклами испепеляющее солнце и ощущать себя в укрытии. Вдали можно было заметить двух парней (или девушек) в белом, которые прошли из замка в сторону сарая и возвращались, неся что-то, перебегая из тени в тень так, словно солнце грозило сжечь их на месте.
— Видишь, как они носятся, — с презрением сказал Джо. — Представляешь?! Вкалывают с утра до ночи, жрут рис, овечий сыр и горстку овощей, не получают ни копейки, а в их магазинах «Флора», такие есть в Ниме и Марселе, я там был, одежду, поверь мне, даром не дают! А кто гребет денежки? Конечно, я бы такое не надел, но на девушках очень красиво,
— Ты наверняка выиграешь, — вздохнула Полина.
— На мели сидишь?
— Еще какой! Но в турне нас хотя бы иногда угощают или Алекс кое-что подбрасывает за продажу программок…
— Вас тоже одурачивают, вот что.
— Ты только и думаешь, как бы тебя не одурачили, как ты говоришь.
Он уловил в ее голосе оттенок резкости.
— О, знаешь, столько я видел дураков… — неуклюже оправдывался он.
— Оно и видно, в твои-то годы…
— Вот и будь любезен с девушкой! — возмутился Джо. — Я сажаю тебя в свой кар, даже не переспав с тобой…
— Ты очень добр! Если всякий раз, садясь в автобус, мне придется расплачиваться натурой…
— Ты мне симпатична, — весело сказал Джо.
Полина мгновенно смягчилась.
— И ты мне симпатичен! Но ведь спор есть спор, правда? Ты несешь всякую чушь. У здешних ребят есть свои причины, их не держат здесь силой. Мне очень хотелось, чтобы они объяснили свои штучки, а я бы объяснила им…
— Про своего липового певца?
— Почему бы и нет? Как говорится, не нравится — не слушайте.
— Так уж я устроен, мне не нравится… — не без пафоса сказал Джо.
Полину ничуть не удивили его слова. Подобный романтизм походил на определенный стиль речи, к которому она привыкла.
— Понимаю… Знаешь, я была точь-в-точь как ты, ведь дома у нас вечно велись жалкие разговоры, вечно заботы, счета… Если надо было расширить площадь, то делалось это со страхом, в кредит, и Эрика нужно устроить, и Микки пристроить… Спрашивается, зачем люди обзаводятся детьми, неужели только затем, чтобы всю жизнь терзаться, что из них потом выйдет. Я задыхалась, понимаешь? А вот когда узнала Дикки и наш клуб, я изредка, на целый час, сначала забывала обо всем… Потом у меня появились друзья. Я увидела, что даже старики, или почти старики, думали не только о себе, что можно говорить о другом… Испытывать лишения ради этого другого, даже…
— А я что говорил, — упрямо возразил Джо. — Ловкачи набивают кубышки, а жалкие типы дают себя одурачивать. Политики, святоши — все одним миром мазаны. Есть ловкачи и есть жалкие людишки. Никуда от этого не денешься.
— О! Я с тобой не о политике говорю… Заметь, мой папа состоял в профсоюзе, они там немало дел натворили… Но другим людям, то ли из-за их характеров, то ли из-за их работы, все эти дела не нравились, к тому же профсоюз раскололся, а потом типы, которые еще вечером были всем, наутро проснулись последним отребьем. И еще, все они действительно слишком много пили и, напившись, обзывали папу макаронником.
— Да… что он, в самом деле пьет?
— Не скажу. Но так жизнь устроена. Даже папа, который пропал бы без мамы — она же ведет хозяйство, — так вот, когда эти люди спорили у нас дома об эмиратах, о нефти и о там, что они сделали бы на месте Картера или премьер-министра, говорил: «Ступай отсюда! Место женщины на кухне!»
— Пойми, это же…
— Ты считаешь это нормальным? Но если бы мама, когда на шее у семьи висят разные налоги, сказала бы. «Я иду на кухню», что папа стал бы делать? Может, ты мне скажешь?