Дикий урман
Шрифт:
– Полно, не дело то! – кричал с порога Федор. – Только на ноги встал, опять завалиться хочешь!
Росин будто не слышал. Карабкался дальше… Но слишком тяжела затея для обессиленного болезнью человека.
– Вадя! Слышь? Давай вертайся.
Росин повернул к избушке.
Увидев у избушки людей, синицы тут же слетелись к кормушке. Тихонько попискивая, они прыгали по ней, оставляя маленькие следы-крестики, заглядывая в щелки, в трещинки.
Федор посмотрел на них, ушел в избушку и вынес оттуда маленький кусочек
– На, положи им. Тоже ведь живые души.
К полудню Федор опять был у росомашьих следов. На ногах широкие снегоступы – овальные ободы с частой сеткой из лыковых веревок и прутьев.
Вовсе не увязая в снегу, он шел росомашьим следом, которым пытался пройти Росин.
След довел до куста и повернул обратно, к лабазу. Федор нагнулся к кусту, копнул палкой снег, копнул еще и достал из него небольшой кусок мяса.
Долго петлял по урману другой, выбранный Федором след. А когда наконец оборвался и он, Федор откопал из снега лишь маленького, раз укусить, карася.
…Поздно, когда уже совсем стемнело, вернулся Федор в избушку.
– Худо дело. И десятой доли не сыскал.
– Все следы обошел?
– Куда там. Дня три бы ходить, да снег вон пустился. До завтра все заровняет.
Утром Федор надолго пропал в лабазе…
– По скольку же теперь на день? – спросил Росин, когда Федор наконец вернулся.
– По стольку вот до самой весны.
На шершавых, темных ладонях Федора лежало немного ягод, небольшая долька сушеного карася и совсем маленький, как спичечный коробок, кусочек мяса.
– На таком пайке до весны не дожить.
– Известно, не дожить…
– А это зачем? – Росин кивнул на нетолстое бревно, которое Федор приволок в избушку.
– Рожон сладим.
Первый раз видел Росин, как у Федора не ладилась работа. То с одной, то с другой стороны прилаживался он выстругивать рожон, но везде в этот раз было ему неудобно.
«Неужели медленная голодная смерть? – думал Росин. – Ведь даже при самой жесткой экономии не дотянуть до весны… – Он посмотрел на свои помороженные, еще незажившие пальцы. – И за тетиву не возьмешься… А вообще-то сейчас и с ружьем бы бродить не просто… Что же делать? Как нарочно, невыносимо хочется есть». Росин сидел на нарах, обхватив руками ноги.
– Давай порежу.
– Руки бередить?… Сам управлюсь.
Управился Федор только на другой день. На верхушке бревна вырезал три длинных острых зуба. Средний намного длиннее крайних.
– Как, ладно получилось?
– Кажется, хорош. Я ведь рожон только в книжках видел. Ты-то как думаешь, попадет?
– Пришла бы только. На этот вот длинный зуб приманку насадим, прыгнет за ней и угодит лапой меж зубьев. Повиснет – уж не сорвется.
К вечеру трехзубый столб вморозили в яму возле лабаза. На длинный, острый как кинжал зуб насадили крупного карася. «Попадет росомаха, – радовался Росин, – тогда на первое время еды хватит! А там что-нибудь
– Федор, а может, их две было? Неужели одной столько растащить?
– Она оленя за ночь разгрызет и по урману распрячет. А то готовое не растащить!
Ночью Росин вдруг проснулся и резко приподнялся на локтях. Прислушался… Сел на нары. Чуть пощелкивали дрова в чувале, ровно дышал во сне Федор.
Тресь! – раздалось на улице.
Росин спрыгнул с нар, толкнул дверь и, вглядываясь в темноту, старался рассмотреть рожон.
– Почто бегаешь посреди ночи? Федор приподнялся с нар.
– Шум какой-то был, думал, росомаха попалась.
– Спи. Лесины на морозе колются.
Наутро ни у лабаза, ни у рожона никаких следов. Не появилось их ни на второй день, ни на третий.
– Наверное, она совсем не придет. Запасов у нее хватает… Чего же делать будем, Федор?
Глава 26
Федор нанизал трубчатую косточку на длинную, срезанную с ремня сыромятную полоску.
– Как петля захлестнется, костяшка как раз ему супротив зубов придется, – пояснил он Росину.
– А ты уверен, что заяц попадет в такую грубую петлю? – усомнился Росин.
– Попадет. Надо только на поляне ставить. По чистому ночью он ходко идет, не смотрит.
Забрав петли, Федор ушел в урман… Но вскоре вернулся обратно.
– Нету зайцев. Рысь посбирала. След ее видел. – Федор бросил петлю под нары. – По-другому еду промышлять надо. Слопцы, что ли, порасчистить. Может, кто на рябину приманится.
– А если не приманится?
Не отвечая, Федор запахнул шкуру, взял нож и вышел из избушки.
– Вот это варить будем, – сказал он, вернувшись, и положил на стол желтую, промерзшую кору березы.
– Ты за этим ходил? – удивился Росин. – Это, пожалуй, все равно что пень варить. Вон, возьми у чувала и вари. За ним, по крайней мере, ходить не надо.
– Ели люди. И мы поедим. – Федор изрубил кору на мелкие кусочки, насыпал пригоршнями в горшок, залил водой и поставил на пылающие жаром угли.
– Сейчас бы такой чугунок картошки с огурчиками или грибочками, – вздохнул Росин. – Хоть раз бы поесть по-настоящему.
Федор взял деревянную ложку и помешал в горшке. Избушка наполнилась запахом пареных веников.
– Ну что, может, готово? – спросил Росин.
– Да вроде размякло, попробуй.
– Нет уж, ешь первый… Впрочем, давай!
Росин зачерпнул желтую, распарившуюся пищу, попробовал и тут же чуть не бросил ложку.
– Нет, такую пищу я не переварю.
Федор взял ложку и, не пробуя, принялся есть.
– Ешь, переваришь. В мужицком брюхе долото сгниет.
– От муки из корневищ опухать начали, а от этой каши совсем ноги протянем.
– Это с голодухи пухнуть начали, а не от муки. Не худо бы такой муки поболе…