Дикий урман
Шрифт:
Ворох стружек рос, а бревно казалось все таким же, нисколько не убыло сверху.
«Буду резать не по всей длине, – решил Росин, – а на одном месте. Но зато не кончу, пока не срежу все до отметки». И он с еще большей силой стал нажимать на нож. Волосы спадали на глаза, на лице проступали капельки пота, начали побаливать ладони и пальцы. А до отметки еще далеко. Росин зашел с другой стороны бревна и с ожесточением продолжал срезать уже не так податливую древесину… На ладонях и пальцах покраснела кожа. Стружки стали куда мельче. Но Росин все
– Много ты сделал. До самой отметки? – удивился Федор, возившийся все это время с горшками возле чувала. – Эдак мы быстро с лодкой управимся.
Росин взглянул на свои руки и тут же, чтобы не заметил Федор, опустил их. На ладонях вздулись водянистые мозоли.
После завтрака Федор встал из-за стола и, придерживаясь за стену, без костылей добрался до осины. Наточил нож и принялся строгать. Неторопливо, кажется, совсем без усилий, срезал небольшие, ровные стружки, гораздо меньше тех, которые валялись на полу.
«Нет, Федор, – подумал Росин, – если такими стружечками срезать будем, вряд ли вырежем к весне».
Росин взял кусок чистой бересты и принялся писать на ней, заглядывая в старые записи.
– Чего же ты опять строчишь? – не переставая строгать, спросил Федор. – Сказывал, закончил работу, а сам все пишешь.
– Отчет по обследованию. Мы это обычно в управлении делаем. Тут только материал собираем… А в этот раз на все времени хватит: и на обследование, и на составление отчета.
«Как закончу отчет, – подумал Росин, – займусь статьей об акклиматизации соболя в Поватском районе».
Кончик костяной палочки опять задвигался по бересте.
Росин исписал один кусок бересты, взялся за второй. Исписал и его. Взялся за третий. Наконец отодвинул бересту и повернулся к Федору.
– Вот это да! Как же ты ухитрился? Как топором стесал!
– Да и ты немало срезал, – ответил Федор, не переставая работать ножом. Движения его рук были предельно экономичны. Резал понемногу, не спеша, без всякого усилия.
Росин подошел к Федору.
– Покажи-ка руки… А у меня посмотри что делается.
– Как же это?… Теперь вот жди, пока заживут. Почто так на нож нажимал?
– Срезать больше хотел.
– Разве так больше получится… У росомахи учись. Неторопливо вроде бежит – ханты на лыжах догоняют. А как возьмет след оленя, считай – ее олень. Тут на ура не возьмешь, – кивнул Федор на осину. – Больше терпения надо, чем силы. Особливо, когда внутри выбирать начнем.
Немало прошло дней, прежде чем Росин опять смог заняться лодкой. Нож теперь только глубокой ночью лежал без дела. А весь день Росин и Федор резали, сменяя друг друга.
Руки так привыкли к работе, что теперь сами, почти механически, срезали стружку за стружкой. Время от времени Росин точил нож и опять продолжал
– Ты чего? – спросил Федор, увидев, что Росин перестал строгать, а нож не кладет.
– Москву вспомнил… Прямо перед глазами стоит… Огни, улицы, суета, метро…
– Добро бы там побывать. Красивый, наверное, город?
– Красивый, – улыбнулся Росин. – Как-то там сейчас?…
Глава 23
Пламя в чувале длинными языками поднималось до потолка.
– Еще злее мороз будет. Сильная тяга завсегда на мороз, – сказал Федор, подбрасывая дрова.
Росин облачился в медвежью шкуру, вышел из избушки, хватил морозного воздуха и замер, боясь еще раз вдохнуть. «Видно, за пятьдесять. Даже кедры и те покрякивают».
Молчалива, пустынна тайга. На деревьях тяжелая кухта. Снег набился между хвоинок и смерзся, образовав пудовые навалы, согнувшие ветки. Сухой, белесый от мороза воздух, как песком, драл горло. Пропали следы горностаев. Зверьки теперь промышляли мышей под снегом, не выходя на мороз.
Росин подставил к лабазу сукастый обломок дерева, влез по нему и набрал в небольшую корзинку рыбы, сушеного мяса, ягод. «С тех пор как стали ходить сюда, чтобы брать, а не класть, уже не ели досыта», – подумал Росин.
В нескольких шагах от двери избушки, на воткнутом в сугроб колу, столиком был укреплен кусок толстой еловой коры. Посиневшими пальцами Росин отщипнул кусочек сушеного мяса и положил на кору.
Продукты Росин отнес в дальний от чувала угол, всегда белый от инея, повесил на протянутую под потолком жердину медвежью шкуру, поставил на угли глиняный горшок с водой и сам сел к чувалу, ожидая, когда закипит вода.
– Ты чего такой хмурый, Федор?
– Невод у меня колхозный лежит… После промысла бригада наша рыбу ловить начнет, на озере, подо льдом.
– Сетью, может быть, а не неводом? – усомнился Росин.
– Неводом. По прорубям жерди с веревками пропускаем подо льдом, а потом и невод весь тянем. Так вот, в этом неводе дыра с прошлого года осталась. Как раз в самой мотне. Неужто ребята не посмотрят?… Мука такой лед зазря долбить!
– Как же не посмотрят? Посмотрят, наверное.
Федор подсел к окошку и принялся осторожно соскабливать ножом иней с льдины.
«Как скучно, однотонно тянется время, – подумал Росин, глядя на Федора. – Вот он скоблит льдину, потом перейдет к лодке и так же неторопливо будет строгать ее… Потом я буду строгать. Потом обед, потом опять строгать, потом спать. И так изо дня в день».
Росин взял глиняную сковородку, насыпал на нее рябины и поставил на угли. «Где-то ведь живут люди, что-то творят, строят… А мы здесь, как дикие звери, существуем почти без всякой пользы. Только и забот: как бы не помереть с голода, не замерзнуть… Что эта работа? – Росин посмотрел на стопы исписанной бересты. – Будь все нормально, ее можно бы сделать в десять раз быстрее».