Дикий урман
Шрифт:
– Не встать тебе завтра. Знамо дело, сляжешь, – ворчал Федор, торопливо заваривая чай из листьев смородины.
Но назавтра Росин встал как ни в чем не бывало.
– Что, Федор, у тебя уже завтрак готов?
– Повремени малость. Пусть как следует упреет.
– Опять бурда из манника? Ну, хорошо, хорошо, – поспешил исправиться Росин, – каша! Буду с удовольствием есть! Крикни, когда поспеет.
Росин вышел из избушки и с силой швырнул нож в ближайшее дерево. Нож вонзился и мелко задрожал
Из избушки вышел на костылях Федор.
– Все бросаешь? Погляди, как ручку оббил. Совсем поломаешь. И что тебе далось нож кидать?
– А вот научусь как следует в цель попадать – и охотиться с ним можно. Посмотри, насколько в дерево входит. На близком расстоянии такое оружие не хуже ружья.
– Уж не на медведя ли аль на лося собрался?
– А почему не попробовать?
– Ты взаправду не вздумай в кого из них кинуть. Попасть-то попадешь, видал, ловко у тебя получается. Только звери-то шибко на рану крепкие. Уйдут с ножом – ни мяса, ни ножа. А без ножа нам… – Федор развел руками.
Росин еще раз швырнул нож в прилепленный к сухостоине березовый листок. Лезвие вонзилось чуть ниже листка.
– Вот видишь – мажу… Ты о чем задумался, Федор?
– Теперь, поди, ищут нас. Всех в деревне от дел оторвали. Добро бы хоть там искали, где надо, еще куда ни шло. А то ведь в пустом месте.
– Думать об этом страшно. Люди бросят все и будут искать, где нас никогда и не было. Еще, не дай Бог, самолеты пошлют. Нам соболей выпускать не всегда их сразу давали, а тут без всякой пользы мотаться будут… А может, сюда какой по пути залетит?
– Ближнее ли дело – «по пути». Сюда лететь да лететь. А почто? Тайга не изба – всю не обыщешь.
– А давай сигнальные костры зажжем! Может, какой самолет и заметит.
– Может, и заметит, который пожары смотрит.
К вечеру на берегу выросла гора хвороста и зеленых веток.
«Дня на три палить хватит», – с удовольствием думал Росин.
Наутро от головешки из чувала задымилась куча хвороста, а когда затрепетала клокастым пламенем, Росин бросил на нее охапку пахучих зеленых веток.
Клубами завертелся густой серый дым и поднялся над тайгой высоким косым столбом.
И началось. Методично, одну за одной тащил охапку, бросал в костер, шел за другой, приносил, бросал, снова шел… И так без конца.
Бушевало пламя. Мокла от пота рубаха. Росин свернул к озеру, сунул рубаху в воду, не выжимая, натянул на себя.
– Поотдохнул бы. Гляди-кось, ветки-то к концу, – сказал Федор, укрепляя на колу уток, чтобы коптились в дыму.
– А я ведь думал, дня на три хватит… Ну ничего, сигналить так сигналить! А меньше что за дым?
То
Чайки и крачки уже привыкли к дыму. Сновали возле самого костра, пролетая порой сквозь серые клубы.
– Полно. Не шибко часто тут самолеты. Лучше бы те дрова да в зиму…
Росин подошел к озеру, зачерпнул обеими руками воду, плеснул в лицо. На губах горько-соленый вкус пота.
– Ладно, Федор, теперь до вечера недолго. Подымлю, если уж взялся. На худой конец, утки лучше прокоптятся.
Село солнце. На берегу догорал сигнальный костер, разнося по воздуху белый пепел сгоревшей хвои.
– Кончи, паря, звезда вон небо просверлила. Кто теперь полетит.
…В небе и тихих затонах замигали звезды. Потонули во тьме берега, слились с небом контуры деревьев.
Федор сидел возле костра и неторопливо мешал деревянной ложкой щи из кислицы. Росин подтолкнул в огонь недогоревшие концы веток. Федор опустил руку с ложкой и невидящим взглядом смотрел на огонь.
– Да, беспокойство дома. Наталья, поди, ревет втихомолку… А Надюшка, должно, в школу пошла…
Улыбался Федор редко. Но когда разговор заходил о Надюшке, лицо его всегда теплело и становилось особенно добрым от этой отцовской улыбки.
Но вот оно опять стало хмурым.
– Портфелю сулил ей купить…
«И Оля теперь уже занимается, – подумал Росин. – Кончились каникулы…»
В костре зашумели убежавшие щи.
– Давай-ка есть, – спохватился Федор. – Готово давно.
Оба молча принялись за еду.
Крупные звезды горели зеленоватым светом, как горят в темноте кошачьи глаза.
Все больше на небе звезд, все гуще сумрак. Костер теперь как в шатре из непроглядной мглы. В этот шатер то и дело влетали ночные бабочки и, опалив крылья, гибли в огне.
– А у меня мать еще ничего не знает. Волнуется, конечно, у калитки безрукого дядю Яшу с почтальонской сумкой встречает. А он: «Нет, Катерина, опять ничего. Да ты не грусти, напишет…» А ведь скоро из управления напишут: «Пропали в тайге».
Росин замолчал. Вспомнилось неутешное горе матери, когда дядя Яша принес извещение о смерти отца.
– Ничего… Что мы, померли, что ли? Вернемся, опять ладно все будет.
– Не знаю. После смерти отца у нее сердце здорово пошаливать стало.
– Ничего. Мать, она как раз сердцем чует, жив или не жив.
Возле притухающего костра стало холодно. Росин поднялся, ушел в темноту… Вернулся с сушняком. Федор спал. Положил голову на кочку и спал. «Что ж, ведь он вырос у костров… А мне вот что-то не спится».
Росин подбросил дров. «Да, хорошо бы, если люди могли чуять сердцем, – думал Росин, вспоминая Олю. – Тоже ждет писем…»