Дикий Имбирь
Шрифт:
– Почему ты не пойдешь домой отдохнуть? – Я говорила все, что приходило в голову. Мы стояли метрах в пяти друг от друга, расстояние слишком большое для беседы, но мне так было спокойнее.
– Дома мне не дают побыть.
– Дикий Имбирь?
Он засмеялся.
– От нее никто не скроется.
Я пыталась понять значение его слов.
– Клен, ты такая серьезная, прямо как секретарь партии. Иди сюда, присядь. Давай поговорим, пожалуйста.
– Но… – я посмотрела вокруг,
– Куда?
– В… аптеку. Меня мама ждет.
– Если ты так торопишься, зачем же зашла в парк?
Я больше не могла врать.
– Ну ладно, я не спешу.
– Иди сюда, мы с тобой так давно не виделись. Рассказала бы мне, как у тебя дела, а может, тебе интересно послушать про меня?
Я видела тебя, слышала тебя и говорила о тебе чуть ли не каждый день, подумала я.
– У меня все хорошо, – сухо ответила я.
– Ты в последнее время не встречалась с Диким Имбирем?
Я молчала.
– Уверен, что встречалась, – предположил он. – Вы словно тени друг друга. Она… Она делится с тобой секретами?
– В какой-то мере.
– Она тебе ничего не говорила… обо мне?
– Не знаю. Я… не уверена… Ну, нет, вроде, нет.
– Окажи мне услугу, Клен, – сказал он.
– Слушаю тебя.
– Тебе это, может быть, покажется странным, но я хочу поделиться с тобой своими чувствами. Ты готова? Председатель Мао… Ну, ладно, ты слушаешь? Дай мне знать, если тебе наскучит…
– Я не уверена, что хочу это услышать, Вечнозеленый Кустарник.
– Я буду краток. Очень краток. Да, это не просто. Председатель учит нас не думать о себе. Но в последнее время я все чаще думаю именно о себе, о самом себе, и прежде всего как о человеке. Впервые в жизни я начал видеть все своими глазами, а не глазами Председателя Мао… Это пагубно. Мой мир перевернулся… Тебе это кажется странным, да?
– Скажи, когда ты заметил эти изменения? Что произошло?
– В тот момент, когда ты познакомила меня со своей подругой, я почувствовал, что в мире есть что-то важнее маоизма, что-то более близкое мне. Знаешь, как мне трудно говорить об этом?
– Но ты же не говоришь о том, чтобы забыть о маоизме?
– На самом деле, речь как раз об этом.
– Но это так опасно.
– Дело не в опасности. Я знаю, что могу доверять тебе. Я доверяю тебе. Странно, но факт: я чувствую, что могу доверять тебе больше, чем ей. Наверно, это звучит непонятно. Дикий Имбирь – фанатичный приверженец Мао. Ее преданность Председателю безупречна. Она видит только красное. Ты же совсем другая. Твои глаза воспринимают все цвета радуги. И вот что меня волнует… Что делать человеку, потерявшему рассудок?
– О чем
– Подумай. Ты же умная, всегда на шаг впереди меня.
– Я должна ответить?
– Я очень ценю твою откровенность.
Вечнозеленый Кустарник помедлил какое-то время. Он засунул руки в карманы, словно ему было холодно, и вдруг спросил:
– Что решила Дикий Имбирь? Она может… Она хочет… То есть чувствует ли она то же, что и я?
Я не знала, что сказать. Ответ был ясен, но я же не могла сказать: «Да, ты нравишься ей, но не настолько, чтобы ради тебя нарушить данную Председателю Мао клятву».
– Я не вправе судить свою подругу, – наконец произнесла я.
– Ты знаешь, что она показала мне свой дневник? – Он начал ходить туда-сюда.
– Нет. – Я ходила за ним.
– Ты знаешь, что она ведет дневник?
Я промолчала, не могла же я сказать, что все написанное в этом дневнике выдумка.
– Мы… – он понизил голос, – у нас сейчас установились особенные отношения, но ее поведение меня удивляет.
– Она упоминает о тебе в своем дневнике?
– Нет, ни словом.
– Но это не значит, что она о тебе не думает.
– Спасибо. Как раз это я и хотел услышать.
– Этот дневник, – не знаю почему, я вдруг решила раскрыть эту тайну, – только для показухи. Он будет издаваться по всей стране и цитироваться в учебниках.
– Тогда зачем, черт возьми, она его ведет и всерьез называет своим дневником?
– Она – пример образцового маоиста для всей страны, поэтому и делать ей приходится то, что ожидают от маоиста.
– Меня это очень беспокоит. Клен, позволь сказать тебе кое-что. Дикий Имбирь отличается удивительными чертами характера, но в ней есть фальшь. Из-за которой мы постоянно ссоримся: все, что ей нужно от жизни, – это распространение учения Мао. Возможно, инстинктивно она и хочет того же, что и все люди, но противится этому. Она пытается искоренить в себе естественные человеческие желания.
– Ну, ты должен понимать, что это не так-то просто – отказаться от личной жизни ради общенародного дела.
– Общенародного дела? Клен, ты серьезно?
Я понимала, что это был слабый аргумент. На самом деле то, что его волновало, было и мне небезразлично.
– Откровенно говоря, мне совершенно не интересно преподавать эти танцульки.
– Почему ты не говоришь «Великий танец»?
– Я специально так сказал. Для меня это просто танцульки, которые всех принуждают разучивать. У людей есть дела и поважнее, им надо отдохнуть, сделать что-то по хозяйству, приготовить обед, почитать, поиграть, просто побыть вместе и заняться… – прервал он фразу и опустил голову.